“Do you know what my mother said to me when I told her I wanted to start a company? She said “your chances are one in a million” and I said “maybe I’m that one” and she said “you’re not.” And she was wrong. And whatever she thought she saw in me was wrong. Because I am one in a million. ” (insp)

кто такое захочет - смотреть в многоглазую бездну
без каникул, без спутников, слушать её рычанье?
разве это нормально - молиться ветрам и порезам,
создавать из них речь, о которой другие молчали?
разве здесь допустимо - застыть в середине забега,
оплестись немотой, наполняться звучаньем без строя?
ожидать, что они не раскусят в тебе человека:

с кем угодно пусть будет,
только бы не с тобою.

кто тебе разрешил оставаться за гранью, как дома,
сочинять миры сказок, бросая реальность в нокаут,
скрыть на всех медосмотрах космическую саркому
и светить через фильтр и верить: они не узнают?
не увидят, не схватят, не вытащат звёзды щипцами.
что с тобой не в порядке? когда занимается утро
ты сдаёшь сам себе затянувшийся нервный экзамен,
но никто не выходит из класса счастливым и мудрым.
тебе нужен напарник - стеречь многоликую бездну,
нужен свет в разум-хостел с холодными номерами.

разве это нормально - всё время хотеть исчезнуть
на земной вечеринке,
празднующей твоё пламя.

что за дикий, ужасный скрежет, звон пронзающих солнце спиц? то предательство песней ветра и насмешки ночных синиц, то хвалёные латы силы, то пустые сердца из стали, мой журавлик не знает неба, синевы и бескрайней дали. перебиты рассветом крылья, кровь зари на пунцовом шёлке, бледный фокусник в сером фраке достаёт из души иголки.

что за буря сметает город, превращает в руины нас? посмотри, как уходит время, как смещается центр масс, переплавились честь и вера, змеи свили своё гнездо. обнимает меня за плечи обгоревший седой никто. вдоль зимы, разрезая полночь, острым крошевом сыпет снег на холодные льдинки пальцев и горячие угли век.

он ушёл предзакатным взрывом, и вернулся ко мне с огнём: мой сапфировый битый панцирь рассыпается янтарём.

в один день я обязательно расскажу тебе все, что о тебе думаю. скажу, как много раз ты мне делала больно; как не заслужила ни йоты моего уважения; как уничтожила всю любовь, выдрав ее под самый корень.
ты думаешь, всё наладится? острый период? я вырасту?
я уже выросла - странно, что ты не заметила. впрочем, я этого и ожидала.

если когда-нибудь я решу написать книгу, то писать буду только о тебе  - моей единственной вечной неразделенной любви, причиняющей мне страдания и мучения ежедневно. я сама бросалась под гильотину, натягивала петлю на шею и вскрывала себе вены, находя тебе оправдания. а могла бы просто уйти.
но
каждый гребаный раз
я выбирала тебя, мам.

ты моих выборов не стоила.

письмо#1 - встать поперек горла.
«они всегда были как волчата: другие люди ближе семьи, обособленные, вычлененные..
и она такая же»

It was a mistake to keep this single knife in my heart
so long, but it is my knife, and my heart, too

She wears strength and darkness equally well,
the girl has always been half goddess, half hell.

Some people are born with tornados in their lives, but constellations in their eyes. Other people are born with stars at their feet, but their souls are lost at sea.

There are wounds on my body that have loved me better than you.

мне тошно от того, что ты моя подруга, а я не вижу, чтобы ты даже отдаленно скучала по мне.

я никогда не умела делиться своими людьми.
и когда видела, что они тянутся к кому-то еще, испытывала острую боль в висках и в желудке, что им не хватает одной меня; что им нужны новые друзья, которые, возможно, окажутся лучше; что они любят кого-то больше, чем когда-либо могли полюбить мое лицо.
я стою на распутье, вглядываясь в горизонт и пытаясь понять, что из этого всего будет правильнее.
по одной дороге я иду каждый раз: снова, и снова, и снова. она уже почти как родная. она говорит, что все будет хорошо и прекрасно, потому что каждый раз именно так и было, но при этом упорно умалчивает то, что я уже успела узнать.
мне не хочется на нее вступать.
точнее, и то, и то.
мне удобнее прийти к ней, чтобы после, вздыхая спокойно и пожимая плечами, говорить, что "просто не вышло", "я поняла, что быть в паре не для меня".
но проблема в том, что мне просто страшно привязываться.
и еще страшнее получать боль.

вчера было именно так. наверное, поэтому я не могу успокоиться и все отпустить.
я стою на распутье, и второй путь говорит мне "перетерпи". я все больше гвлядываюсьв

« скажи мне, что ты знаешь — это все ложь. все это счастье, переезд и семейная жизнь — another piece of shit »

— обещай, что не будешь скучать по мне, байерс
— обещаю, уилер
она ему таких обещаний не давала.

желтые глаза домов — как острые клыки монстров, угрожающе нависают над ее высокой фигурой. нэнси прячется в тенях и в переулках, выглядывает осторожно и испуганно, при этом не боясь ничего из способного произойти с ней — она голыми руками  убивала инопланетных чудовищ, что может с ней сотворить жалкий мальчонка?
думать о том, что люди и есть худшие из существ, нэнси давно перестала. их проще всего убить.
но старые привычки обычно так легко не умирают.

она сваливает из своего захолустного городишки в городишко побольше в семнадцать. прощается с матерью, мелким, даже стивом и джоном. не оставляет ни адреса, ни контактного телефона (просто даже не знает, будет ли у нее хоть что-то из этого вообще). они должны покончить со всем, что их связывало — она в этом уверена — чтобы нормально пытаться жить дальше.
нормально.
нэнси уилер тянется к сигаретам каждый раз, слыша это грязное слово. в нем ничего нет, никакого смысла или же правильного подтекста, никакой окраса. ничего-ничего-ничего.
дым приятно изъедает ее нежное горло.

сначала она перебивается, как может. родители ей присылают деньги, на которые она снимает херовую комнату в херовом районе с херовыми (еще хуже даже) соседями. брезгует их и не общается, лишь исподлобья оглядывает каждого, дергается, когда к ней обращаются или же подходят (stay away from me you), но все до поры до времени. маленькая хрупкая нэнси смотрит на каждого с оскалом и волчьим взглядом, готовым разъесть всю его кожу, пока не затягивается в первый раз. когда-то девочка давала жалкое promise своему богатому харрингтону, но сейчас его забрала.
с сигаретами стало легче.
перебиваться — так точно.

она кашляет в первый раз, почти роняя небольшой косяк, который ей протянул дин. sorry — у нее бегающие глаза от одного к другому, а плечи стали еще худее. если бы уилер не была уилер, то ее бы никто и не заметил, но отпечаток уродливых событий никуда не ушел. каждый ее видящий, нутром своим чувствует, она не испуганный зверь, она зверь, который убьет.
и нэнс, милая сладкая нэнс, когда-то  не способная даже правильно пить пиво из жестяной бутылки, разделывает мясо огромным ножом лучше всех сожителей вместе взятых.
и даже не морщится.
это пугает их больше всего.

джонатан байерс не появляется в ее жизни. он не появляется, когда она впервые сталкивается с холодным ветром лицом к лицу и не застегивает молнию куртки, лишь позволяя ему проникать даже под тоненький свитер; не появляется, когда она прячется в ванной комнате, включая на максимум музыку в плеере и целый час проводя в воде, пытаясь отмокнуть; не появляется, пусть мимо нее и пробегает парень, так ужасно напомнивший ей его.
нэнси не ищет никаких соприкосновений с ним более и не пытается даже раздобыть его номер телефона, чтобы позвонить и рассказать, как у нее дела.
не принимает звонки от харрингтона, кроме одного навсего раза (i'm sorry i really have to go — и неважно, что уходить ей никуда не было надо).
вся ее нынешняя жизнь — это просто попытка уйти. уйти от всего, что каждый раз настигало.

но год за годом, осень за осенью (hey idiot in the first time we've met in autumn) все менялось. вместе с опадающими листьями и клыками падающих на нее теней, нэнси все быстрее и быстрее бежала, жаль, что только на месте.
она судорожно тушит бычок сигареты, выбегая за угол кафе, в котором работает официанткой последние полтора года и вяло давит улыбку, выходящему из дверей клиенту.
уилер пророчили высокооплачиваемую работу и успех, нэнси, наверное, это получила, если долгие взгляды на ее зад от полупьяных мужчин и их щедрые чаевые можно за это считать.

— do you like what we've become, jonathan?
           because i — <pause>
                            don't

где-то на задворках памяти образ мальчишки с усталой улыбки и вечно грустными глазами, как у собаки, что бессовестно выдворили из дома, еще совсем недавно обнимая и целуя в ушки, оставался до самого конца.
она видела его, как бы ни хотела, чтобы это происходило, когда пьяное забытье уносило в даль, и ее безжизненное тело падало на диван.
ставался, косяк раскуривался один на пятерых, невозможно было дышать в небольшой комнатушке, и оттого все казались еще ближе и лучше.
оставался, когда из старого телевизора, что постоянно выходил из строя и девяноста процентов времени был безжалостно выключен, вдруг раздавались новости, как кто-то  и где-то погиб, пострадал, пропал.
мы тоже пропали, джонатан.