Представляя образ юриста, первым делом в голову приходит сдержанный сухой человек, пролистывающий судорожно своими длинными пальцами листы бумаги различных дел, такие же сухие, как и он сам, и барабанящий один закон за другим, не подглядывая даже ни в один из кодексов. Он посвящен работе, не любит лишних разговоров, опирается только на факты и сам продумывает возможные доводы. Юрист верит документам и не верит вам. Это не так в 9 из 10 случаев, если вы откроете глаза и попробуете понять всю суть юриспруденции.
Юрист должен, если он настоящий юрист, а не флегматическая попытка свести себя до уравнения, где одна неизвестная константа — это закон, который требуется быстро оттарабанить, чтобы произвести впечатление, понимать, кто есть его клиент и с чем ему приходится работать.
Юрист — это человек, который может защищать вас в суде, обвинять вас или же выносить вердикт. Первому нужно уметь расположить к себе собственного клиента, понять, как выгоднее построить процессуальный ход дела, как заставить присяжных, которые и будут решать возможно судьбу человека, прислушаться к его мнению. Как встать напротив них, и подобно зарубежному опыту (давайте даже вспомним множество фильмов, которые доводилось смотреть), и найти ровно те самые слова, способные попасть точно в цель. Присяжные — это люди, и только в редких случаях какие-то из них могут апеллировать высокой терминологией, но в большей части — те, что просто ходят по этой земле. Что это может означать? Что ни один сухой человек никогда не заставит их понять, что может чувствовать обвиняемый и почему он не виновен. И без ораторского искусства он не будет способен на это.
Слова — это целая совокупность эмоций, мыслей, принципов и кусочка чужого мира. И только благодаря ораторскому искусству можно попытаться приоткрыть свой мир для другого человека, свое видение — для него, поэтому для юриста, для адвоката (в данном рассматриваемом случае), старающегося показать, как часто может быть ошибочно обвинение, — это не просто хлеб, а целая жизнь. Чаще всего, это целая жизнь одного человека.
Следователь же, подобно адвокату, должен уметь правильно говорить — находить те самые словесные конструкции, уметь производить впечатление не только уверенного в себе человека, но и уверенного в виновности обвиняемого человека – непоколебимого, стойкого, знающего всю истину. Если он будет мямлить, если он будет мягким и податливым, никто в зале суда никогда не поверит, что он говорит сущую правду.
В конце концов, бытует мнение, что суд — есть игра, в которой выигрывает тот, кто более верным и тщательным способом простроит свои вопросы и ответы, но при этом всегда стоит помнить, что они (вопросы и ответы) — это слова.
И только человек, что обладает качеством и умением доносить до людей свою мысль; умением излагать ее четко, ясно, но с долей иллюзии, чтобы каждый находил в ней родство, а значит проникался ею; умением убеждать силой подобранных фраз, собственного голоса и всей своей манеры в совокупности — достигнет высокого результата.
Ораторское искусство нужно каждому юристу, решившемуся на что-то стоящее в своей жизни. И готовому доказать это не только в зале суда, но и лично, оказавшись напротив простого клиента в своем кабинете, что решил случайно зайти именно к нему. Потому что благодаря  своей способности доносить мысль понятно до человека, что не сведущ в законах и не имеет никакого понятия, что ему делать и как поступать, он (юрист) сумеет точно передать до него суть каждого подзаконного акта и каждого действия или же бездействия, которое человек совершил, — заставит его вернуться после, когда снова возникнет какая-то проблема, и, что самое главное, сможет помочь своему клиенту. Решить проблему, которая возникла.
Я считаю, что ораторское искусство открывает перед юристом другие двери, которые без него нельзя увидеть и распознать — двери не только к победе, но и к уважению и понимаю других людей. К ценности. К важности. К силе. Ибо ораторское искусство — есть совокупность способностей убеждать и найти верные слова, бьющие прямо в цель.

`i wanted to be ruined a little more than i wanted to be loved i guess that's where i went wrong’

i just think some women aren’t made to be mothers. and some women aren’t made to be daughters.

интродукция затянулась. мы должны переспать или расстаться.

/ сергей довлатов, «встретились, поговорили»

Я спросила: «Чего ты хочешь?»
Он сказал: «Быть с тобой в аду»

говорить не посмел - сиди теперь и строчи. "я отдал тебе и бессонницу, и ключи, я позволил себя погладить и приручить, ну о чем ты молчишь, о чем ты сейчас молчишь. что тебе предложить, покуда я пуст и гол, ну вот разве надежный дом и накрытый стол, ну вот разве спасти от бурь, отгоняя боль; почему ты смеешься, будто бы режешь вдоль.
почему лишь с тобой я крепко и долго сплю. без тебя даже кости держатся на клею. я смотрю и молчу о том, как тебя люблю - это полупрозрачный танец. постыдный блюз.
это бог нас сшивает - криво, наискосок, чтобы ты без меня смогла, ну а я не смог; из чего застрелиться - браунинг или глок?"

он молчит, в небе тишь, тулузский, вишневый сок.
она смотрит и смотрит прямо ему в висок.

мне так хочется куда-нибудь все это выплеснуть. этого не было так давно: гнетущего ощущения, что все идет в моей жизни неправильно, и — вуаля — оно снова вернулось.
я снова ощущаю себя девочкой на обочине: никому не нужной, не интересной, не красивой.
ощущаю себя скучной. пресной. плоской.
ощущаю себя неправильной. неверной. неосмысленной.
мне хочется выдохнуть. хочется утонуть. хочет, чтобы мне перекрыли горло, и я начала задыхаться, а после потеряла сознание и вообще пропала.
мне хочется, чтобы было легче. спокойнее. чтобы я чувствовала себя на своем месте.

я как крыса в лабиринте без выхода. и все, что могу: собственной головой биться о стенки в попытках их пробить насквозь.

как там было в 'в поисках аляски'?
быстро и по прямой

Ты живёшь, как будто в лабиринте застрял, думаешь о том, как однажды из него выберешься и как это будет прекрасно, и живёшь именно этим воображение будущего, но оно никогда не наступает. Ты думаешь о будущем, что бы сбежать из настоящего.

посмотри на меня и запомни каждый изгиб этого тела.
запомни, как я двигаюсь, как говорю, как бросаю взгляды. запомни, как я касаюсь твоей руки, как сдуваю прядь волос со лба, как недовольно хмурюсь и надуваю губы, когда что-то меня задевает.
запомни, как пальцы впиваются в лацканы твоего пиджака и как потом они оставляют светлые пятна на твоей коже.
как они заходят глубже и ниже.
как они заставляют твое дыхание сбиться.
а потом пропадают.

я всегда пропадаю.

помни меня.

я должна была поцеловать тебя на прощание. коснуться бородатой щеки едва различимо теплыми губами и оставить на ней небольшой след от помады.
должна была невинно улыбнуться и потупить глаза. должна была сказать, что буду скучать. должна была сделать вид, будто бы это вышло спонтанно, я ничего не знала и как-то.. вышло само.
само.

но мы разошлись, даже не поговорив, и я боюсь, смею ли употреблять 'мы' в этом контексте. ведь был только ты. и была только я. и в какой-то весьма интересный промежуток времени 'ты' и 'я' посмели столкнуться.

мне понравилось это время.

не хочешь когда-нибудь повторить?

правда, целовала бы я тогда не на прощание. и не в щеку. и взасос.

ева смотрит ему в глаза.
думает лишь о том, когда все успело так измениться.  когда его имя стало важнее всех остальных, и даже произносить его вслух стало страшно. когда тоска по нему стала приобретать физическую форму — болью в груди, в голове, в горле. и отдавалось в висках. и отдавалось в руках.

она устало перебирает фотокарточки, которые раскидала, на части из них — он.
высокомерный. гордый. жесткий.
(ева боится сказать слово «родной», поэтому проглатывает его костью в горле.
снова становится больно
снова
снова
боль)

————————

мы сталкиваемся случайно в первый раз. я смеюсь над шутками его друга, а он даёт ему советы, как лучше ко мне подкатить. мы даже перекидываемся парой фраз, прежде чем я цепляюсь за его взгляд и запоминаю его надолго.
джафар выглядит похуистичным, циничным и немного озлобленным. человеком, что может подчинить себе все, что он только захочет.
я чувствую в нем надлом, но не лезу к нему, потому что это все закрытая территория, огороженная им же самим, на постах часовых которых его друзья.
друзья, бывшие, нынешние.
нам не по пути.
я запоминаю это в первую же встречу, потому что сижу рядом с его другом и не позволяю себе сказать ничего лишнего.
даже в тот раз, когда мы остаёмся одни.

это странные ощущения — когда ты вроде как встречаешься (?) с одним человеком, но пересекаясь глазами с его лучшим другом (они шутливо зовут себя «близнецами», а я судорожно ищу что-то, за что можно было бы уцепиться, чтобы устоять на ногах), понимаешь его.
просто так.
в один взгляд, в одно касание, в одно предложение.

у нас у обоих свои тараканы. забавно, что они так похожи.

у нас у обоих своя зима.

я не призналась ему, что сейчас переживаю свою.

мы столкнулись на недолгий срок. прежде чем я всё-таки отошла и отошёл он. как будто предчувствуя, что это может привести к тяжёлым последствиям, каждый из нас сделал движение в обратную сторону.
что это было?
«никогда»? «не сейчас»? «потом»?

я забываюсь. джафар отдаётся гулом внутри, но я позволяю этому гулу меня захватить и остаться на долгий срок.

даже когда собираю вещи и говорю его другу, что ухожу.
я говорю, что у меня ничего нет. говорю, что мне тошно, что я люблю другого, что я устала, и слишком много драмы в этой жизни на меня одну.
я ухожу, хотя меня не хотят отпускать, вырываю себя с корнями, исчезая за дверью.

никто разве не предупреждал, что ева — та ещё мразь?
(я думаю, джафар не был удивлён
рыбак — рыбака, как говорится
паскуда — мразь, в нашем случае)

я сделала его близнецу больно, не признавшись, что это была и моя боль тоже. что задыхаться начал не он один.
джафар стоял в стороне, не говоря мне ни слова.
я думала, он больше и не произнесёт.

а потом прошло полгода.
гребаные шесть месяцев.
мы встречаемся снова, но в этот раз третий друг из их компании делает поползновения в мою сторону. я узнаю их, но не решаюсь сильно давать знать, кто это, потому что не рассматриваю никого всерьёз. я все ещё смотрю на своего бывшего молодого человека, у которого уже новая подружка, и пытаюсь понять, по шкале от одного до ста, насколько сильно он меня ненавидит.
тысяча и один?
тысяча и два?

(джафар смеётся со мной, будто бы это не я. в тот момент я и правда думаю: жаль, что это я
вот была бы не я

да?)

и снова полгода.
и снова я узнаю его сразу.
джафар подобно комете — режет все небо своим огненным хвостом, и его невозможно не узнать.

в этот раз я даже
как будто
выбираю его.

мы разговариваем. сначала немного, потом все больше. потом мы переходим на диалог исключительно вдвоём.
(он не должен был состояться)
там все ещё есть его близнец. там все ещё люди, которые слишком с нами завязаны, но он приходит и возмущается, почему меня у него нет, а я не могу отказать. мне бы стоило, но я не могу этого сделать.
я думала, там будет недолгая беседа, потому что… потому что все уже ушло.
близнец, бывшая, у меня почти нынешний… блять, снова очередные драмы. но мы говорим. и говорим. и говорим.
и я не могу, когда его нет рядом.

в какой момент без человека становится тошно?

ева, ты проебалась.
ева, ты фантастически проебалась.

——

я смотрю на него со стороны, не протягивая руку навстречу. мы долго молчим, потому что говорили слишком много. он делает вид, будто ему смешно, но я понимаю, что напряжение слишком усиливается. оно растёт в геометрической прогрессии, прорастает глубоко в тело, расползается по нему, как чума. мы улыбаемся.
нам не смешно.
(возможно когда-то я скажу тебе, что люблю)
(возможно, что даже тебя)

они все ещё не знают о том, что  между нами. даже мы не знаем, что это именно. мои руки сами оказываются на его плечах — я пытаюсь заставить его на себя обернуться.
— ты скучал по мне? — выходит немного ломано, но от этого не менее искренне. сколько мы уже не виделись/не говорили друг с другом нормально? неделю? полторы?
для меня прямо вечность.
— я знаю, что скучал, — мне бы отойти назад и ослабить хватку. перестать изучать взглядом. замечать сильные руки, широкие плечи, заискивающую ухмылку. слепящие меня глаза. мне бы сделать пару шагов от него.
не к нему.
но я делаю к нему.

а потом обхожу, подходя ближе к столу.

вот так и оказывайся на одной вечеринке, не договариваясь. интересно, кто-нибудь знает о том, как близко мы оказались друг к другу?
джафар, ты говорил им?
(потому что я — нет.
я не хочу делиться с ними тобой)

подхожу к столу, оборачиваясь на него. протягиваю стакан, чтобы он подержал. джафар берет его в руки, но все ещё не даёт ответа. я хочу, чтобы между нами не было ни одного лишнего сантиметра, но при этом думаю, в какую жопу может это загнать его и меня.
подтягиваюсь и сажусь на стол. протягиваю к нему пальцы, чтобы забрать стаканчик. но когда он подаёт его мне, я тяну его самого на себя.

какая разница, кто в соседней комнате?
как говорит он: хуле нет?

— как дела? — словно бы кого-то из нас правда волнует это. мне удаётся сохранить спокойное лицо и отвести глаза от его губ, оказавшихся столь близко. удаётся выпить немного пива из стаканчика, как ни в чем не бывало.
мы всегда были для остальных просто друзьями, и я не знаю, кем являемся сейчас.

что-то было не так.
и при этом все было так.

— я приготовила тебе подарок, — мне приходится сосредоточить взгляд на его глазах и не уводить их в сторону, даже если так сильно хочется. я сглатываю.
джафар не любит праздновать день рождения. и я все ещё не понимаю, как он относится к сюрпризам, но мой небольшой, короткий и яркий — это все, что я могу сделать.
ничего особенного.
(я надеюсь, ты будешь его помнить)

схватить его за ворот футболки, потянуть на себя, коснуться губ.
три шага.

а внутри меня взрыв.
внутри взрыв, и он в миг бьет все на части.
я подтягиваюсь к нему ближе, я позволяю себе пальцами вплестись в его волосы, позволяю даже не смотреть по сторонам. все сводится только к нему, его рукам на моем теле, его губам — на моих. я хочу больше, я хочу ближе, я хочу.

это твой день рождения, и я посмела себе подумать, что ты захочешь на него
[indent]  [indent] меня.
насколько это похоже на правду?

а потом вселенная продолжает двигаться дальше. я отодвигаюсь назад, снова создавая расстояние между нами. говорят, ты хотел меня на столе. я даю тебе кусочек от этого.
забирай.
— с днём рождения, мразь.

будет зима или нет,
придётся пройти ее вместе.

мы стоим на перепутье, и более ничего нас не окружает. мир совсем перестал работать в том ключе, к которому мы привыкли.
я стараюсь стать лучше, стабилизироваться, вырасти и поумнеть. стараюсь избавиться от собственной зависимости к чрезмерным ярким эмоциям. стараюсь больше не впадать в истерики.
методично отхожу назад и отодвигаюсь на задний план. отстраняюсь от возникающих проблем (которым сама присуждаю статус 'проблемы'). иногда, совсем иногда, скучаю по тебе.

как ты там?

ты все пережил?

я уверена, что пережил. уверена, что прямо идешь вперед и больше мой образ не появляется в твоем сознании. пока ты приходишь ко мне во сне.
и каждый раз мы там уже не вместе, но при этом не можем не соприкоснуться.

стоило уйти окончательно, чтобы понять, что твоя машина, твоя квартира и ты сам — стали для меня своеобразным домом. домом, в который я уже не вернусь.

прости и прощай.

пожалуйста, прощай.
уйди из меня.

серьезно задумалась о том, что мне нужно выливать свой гнев. я чувствую его в своих венах, чувствую, как он бьет  в висках,  чувствую, как застревает в глотке,  отказываясь пролезать вверх или же вниз. он бьется колоколами у меня внутри и требует своего выхода, пока максимум, что я могу сделать — это огрызнуться в ответ, мечтая со всей силы  ударить наотмашь по лицу.
я должна договориться с этим демоном.
должна не позволить себе откатиться обратно.
должна отрефлексировать, выдохнуть, позволить себе быть собой, но все, о чем я в состоянии думать последние несколько месяцев  — что я фикция и жизнь моя фикция.

я хочу кричать и хочу бить.
я хочу, чтобы ей было так же больно, как и мне.
я хочу, чтобы она пожалела и поняла навсегда: ей достанется  от меня в ответ.

«– Почему все люди не могут просто быть счастливы, Рудольф? – шепчет она.
– Этого я не знаю. Может быть, потому, что тогда Господу Богу было бы скучно.
– Нет, – торопливо отвечает она. – Не поэтому.
– А почему же?
– Потому что он боится.
– Боится? Чего же?
– Если бы все были счастливы, никакой Бог не был бы нужен.»

«– Пойдем, – говорю я. – Пойдем, Изабелла. Ни один человек не знает, кто он, откуда и куда идет, но мы вместе, и это одно, что нам дано познать.»

Отрывок из книги
Черный обелиск
Эрих Мария Ремарк
Этот материал может быть защищен авторским правом.