и пока я сдавленно ищу способы выбраться из кокона, в который сама же завела себя, мир вертится дальше, даже не оборачиваясь на то, что я не способна двигаться. он вертится, как карусель на огромной скорости в парижском диснейленде, крутит меня, доводя до тошноты, и ждет, пока я, наконец, вылечу.
как ему объяснить, что я бы с радостью, но не могу?
что все выстраиваемое годами, настолько  сильно и глубоко в меня въелось, что хрен теперь отдерешь?
я лишь хихикаю, иногда чуть ли не озлобленно, ловя на себе сочувствующие взгляды. ненавижу их — это определенный и самый изощренный вид искусства, который мне не под силу понять — будь моя воля, так вообще бы, выдрала бы гланды и глазные яблоки, чтобы больше не чувствовать этот взгляд. я не умею бороться с ним, потому что он не свойственен мне, и не умею с ним жить.
а приходится.
и по итогу я стою на перипетии: либо одно, либо другое. но выбрать, как и все остальное реально важное в моей жизни, не могу.
все сводится к одному глупому слову боюсь.
я слишком боюсь.

курт бродас меня злил.
я усиленно старалась игнорировать все, что начало присылаться на телефон. звонки непереставаемые от дина, его истерии, смски от знакомых и так называемых близких друзей. они все донимали меня, требовали открыть двери, дать ответы, послушать и выслушать.
с какого, спрашивается, хуя?
я не хотела вообще с ними сталкиваться.
сначала мне было похуй: очередной мальчик, который хотел показать, что может вытрахать классную девочку.
потом стало бесить, когда это оказалось какой-то гребаной американской сенсацией. я никак не могла понять: что блять в нем такого особенного, включившее резко ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ?
их что, неожиданно стало ебать, не выебал ли меня он? ало, дорогие, я не помню имена всех, с кем успела оказаться в постели, на заднем сидении автомобиля, в туалете клуба или где-то еще. и, естественно, я не помню его.
потому что, как минимум, помнить было совершенно нечего.

если так подумать, бля, ну честно — бродас выставил себя мальчишкой, который хотел выпендриться и доказать моему экс-дружочку, что ему всё по плечу. «посмотри на меня, котик, я взял первые строчки всех хит-парадов и твою подружку» — это было бы даже мило, если бы не повлекло столько желчи в мою сторону.
ну и, если бы мои клиенты (например, сраный пресловутый арчи) не начал подъебывать меня каждый день.
«джо, сладенькая, не отвлекаю тебя от фангерлинга на песенки крута?»
«а у кого больше: курта или дина?»
«хей, ну поделись со мной, трахаться с ним так же прикольно, как обдалбливаться  под его треки?»
и знаете, что в этом самое хуевое? Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ ОТВЕТОВ, ХА. раз сказала, что не в курсах и please leave me alone, потом повторила снова, снова, снова. но это не прекращалось. нас видели в клубе, нас видели у стены, нас видели похотливыми  и грязными животными, которые не могли дождаться более подходящего времени и чуть ли не переспали прямо там.

слушая внимательно советы от эми, как именно меня стоило повести себя в тот день, я лениво раскачивала правую ногу под столом и попивала слабоалкогольный коктейль. да, конечно, мне нельзя было ему отказывать, все-таки, надо было на своем опыте убедиться в классности данного экземпляра; да, конечно, кто знает, во что бы вылились наши дальнейшие отношения (мои шмотки на улице, его полуголое тело следом за дверью и оры о том, какая я дешевая сука и шлюха), и вдруг, матерь божья!, я бы тоже ему понравилась. да, конечно, да, конечно, да, конечно. я просто киваю.
во всем этом непрекрещающемся монологе (я была очень сосредоточена на коктейле и не могла оторваться от инстаграмма) велась лишь одна мысль — мне следовало согласиться.
и тот вопрос, что, может быть, я заебалась быть аксессуаром за миллион долларов, или что мне осточертели мужчины, от рэперов порядком тошнит, а их музыки — и подавно — никого, блять, не волновало.
никого совершенно.
эми так упорно пыталась внушить мне мысль, что я поступила неправильно (не дала какому-то обмудку, что решил назло бывшему парню ко мне сзади пристроиться), что  по итогу — я даже реально об этом задумалась.
в конце концов, как еще мне-то зарабатывать на жизнь?
хуевато, кажется, звучит, да?

— слушай, а он звал тебя? — я напрягаюсь, резко переводя взгляд на нее, — куда? — только не начинай, эми, молю ее мысленно, не делай вид, будто мнишь бродаса очаровательным мальчиком, который предложит мне пройтись по парку, — на свою вечеринку..?
и тут все становится куда интереснее, потому что я и понятия не имею, о чем она вообще, блять, говорит.
то есть, этот хренов черт из табакерки устраивает свою презентацию, и даже не подумывает о том, чтобы выслать мне приглашение? сука, вот так инфантильный эгоистичный ублюдок! завожусь так сильно, что даже телефон грубо швыряю на стол, к черту ебаный инстаграм и к черту его!
— нет, — улыбка расплывается на красивом лице. я знаю, что оно у меня такое, потому что слышу об этом постоянно: от людей, социальных сетей или себя в отражении, — не звал.
а тебя значит позвал.

если вы когда-нибудь пересекались с джованной прада, то знаете, что у нее все плохо с самоконтролем. плохо со сдержанностью, успокоением, пониманием и трезвостью ума и рассудка. она несдержанна, эмоциональна и взбалмошна. своевольна, психованна и истерична. все именно так.
да, я та еще интеллектуалка, заткну за пояс многих политиков и дохуя умных людей, потому что вечное присутствие в подобном обществе заставляет двигаться и развиваться. не можешь поддержать тему для разговора — не стоишь и цента. нельзя впечатлять мужчин, если не знаешь, что именно их восхищает.
но, сука, зверем я тоже всегда была.
каждый, с кем я сталкивалась, прекрасно был в курсе, насколько легко вывести меня из себя и как потом сложно вернуть обратно. и  знаете, как я восприняла все события, свалившиеся на мои шикарные длинные ножки в последние дни?
провокация.
но у семейства прада плохие с ней отношения. как минимум потому, что они с любовью и полной готовностью ведутся на нее.

i'm coming for u, broadus, r u ready for it?

стук каблуков раздается четко и громко. я выбираю те, что будут издали слышны остальным: смотрите, в этот мир вступает сама джованна прада, и вам нужно преклониться перед нею.
платье с золотым отливом. открытые плечи, но скрытые руки. распущенные на плечах волосы. я знаю, что выгляжу лучше всех других девушек в этом клубе. я знаю, что сегодня все будут смотреть на меня.
девушки — просто товар. ты весишь сама на себя ярлычок с ценником и терпеливо ждешь, пока кто-нибудь не приглядится и не решит тебя взять сегодняшним вечером. иногда, если долго никого нет, приходится делать скидки — тогда уж точно добрый самаритянин может тебя подобрать, а иногда — когда за одними плечами скрываются другие, и вокруг образуются очереди, ты всекаешь, что можешь просить больше.
я могла бы ненавидеть весь мир и нынешнее общество за то, что им не нужны мои мозги, но слукавила бы, и еще как.
за меня платят так много — ровным счетом из-за них.
знаете, какой оказывается у мужика бывает послеоргазмический кайф, когда откинувшись он может тебе начать нести что-нибудь про криптовалюту? а если ты еще и понимаешь, о чем он говорит?
они бы хотели называть меня шлюхой, но никогда не смогут себе это позволить.
все потому, что я смогла их ублажить.
мозг их ублажить.

— вечера, милые, — вступаю в круг. десять глаз устремленных лишь на меня. в центре — те самые, что я так искала. каждый знает, к кому я пришла, и никто, кроме него, не догадывается, что я планирую сделать. ты же чувствуешь, как твой дом подхватывается ураганом, сладкий? увы, ты не девочка-элли, и ни в какой ебаный изумрудный город тебя не унесут.
готовь гроб, скотина, я ненавижу таких пафосных обмудков, как ты, — не оставите нас?
оставите.
я не даю вам этого ебаного выбора. убирайтесь отсюда к чертям.
— слушай, — моя фигура приземляется рядом, но я не смотрю на него и более не придерживаюсь надухаренного лоска. заебало все, — мне искренне похуй на то, кто ты, откуда, чего добиваешься и с кем спишь, — глаза пересекаются с глазами. они у него стеклянные, я стараюсь не думать об этом, — но с еще большей искренностью могу тебя заверить, что меня заебали их слухи. их звонки. их приставания, — люди вокруг были мне дороги и в то же время абсолютно ненужны. я любила их и ненавидела. точь-в-точь, как саму себя, — и не делай вид, будто бы не подкатил со всем этим пафосом просто в желании утереть нос дину, — разве я не права?
права.
он знает это, как знаю и я.

- - - / / / декабрь 2017, гребаное начало
я не супермодель, да и не модель вовсе. меня не приглашают фотографироваться на обложки такие журналы как vogue, хотя я часто слышу просьбы от cosmo или же marie clair. вся разница заключается в том, что они вечно просят меня дать интервью. рассказать о том или ином романе, прокомментировать произошедшее в стране/городе, высказать свою точку зрения. раз за разом интервьюеры мечтают написать обо мне разоблачающую статью: джованна прада не стоит и пяти тысяч долларов, не говоря о той баснословной сумме, что ей причитается по наследству.
и каждый раз, оказываясь напротив меня, раскрывая свой рот и вслушиваясь во все мною сказанное, они вдруг уходят восхищенные и пораженные. 1:0 в пользу джованны прада.
да, я могу говорить в идеале на нескольких языках, знаю все наречия и фразеологизмы, могу вспомнить ту или иную фразу за считанные секунды. мне не нужны ни словари, ни переводчики, и помощники тоже не требуются.
мне повезло: мне позволяли путешествовать по миру, изучать новое и перенимать культуру разных народов. малоизвестный факт о пафосной старшей прада: она бывала в странах третьего мира, пусть об этом и не распространяется.
охуели? я тоже.
но суть не в этом.
всякий раз мне удается доказать, что дело не только в деньгах или в сексе, дело не только в удачном лице, которое досталось мне от матери, или же умении быть игривой, пришедшее от нее же.
у меня есть интеллект. просто не вижу смысла его выпячивать (хотя лучше бы я подчеркивала его, а не свою грудь).

я стою в библиотеке месте с эм, перебирая старые книжки, которые обещала вернуть отцу. он с трудом позволил мне забрать самые ценные и постоянно названивал с вопросами, а как там они поживают. ей богу, ни об одной из своих дочерей он не переживал так сильно.
она шутит что-то о том, как к ней подкатил один из знакомых бродаса и нерешительно спрашивает, что именно у нас.
— ничего, — это было сущей правдой, но ее глаза явно смотрят на меня недоверчиво, — бля, эми, я серьезно. ничего.
топ и майка — такой простой вы не увидите прада, даже с самого раннего утра или же только вышедшей из душа, потому что пижама или халат будут самого лучшего качества от самых лучших брендовых магазинов, а сегодня на мне topshop и h&m. мы перебираем книги, которые я аккуратно складываю на письменный стол, когда замечаю что-то нетипичное в поведении эм.
— в чем дело? — разворачиваюсь к ней лицом, не давая путь к отступлению, поскольку перегораживаю ей дверь, — и не смей мне сейчас ебать враньем мозг.
лгать джованне прада — вообще самое бесполезное дело.
— тебя позвали на vogue.

а теперь представьте: вы стоите с кривым хвостом в хуй-пойми-чем посреди библиотеки в своем пентхаусе, не пили уже, кажется часов двадцать шесть или же двадцать восемь, чувствуете, как от охренительно классной новости все пересыхает во рту, но.
НО.
в лице эмили что-то отчаянно выдавало это сраное но.

но — я ненавижу. самое ебучее и противное слово из всех, которых вообще могло бы быть. да, оно, конечно, удобно в частных случаях, НО сейчас просто говно какое-то. жопой чувствую огромную подставу, иначе бы ее глазенки не были такими бегающими и испуганными. эмили боится и боится моей реакции, а значит новость окажется ошеломительной.
что же, пора идти.
— и?
— и? ты не рада?
еще лучше. мы начинаем играть и юлить.
— и, мне интересно, каким будет продолжение.

я не самая лучшая девушка на свете, пусть и популярна. мне двадцать гребаных семь лет, а мои серьезные отношения миру неизвестны. никто не знает, что я умею приносить завтраки в постель или способна внимательно слушать. или, что, например, ко мне привязываются мои скоропостижные партнеры, потому что я оказываюсь не такой уж конченой сукой. все считают (знакомых знакомых, старые приятели, посланные люди и журналисты, а также те, кто просто интересуется жизнь джованны прада), что я прыгаю с хера на хер от зажравшейся жизни, но при этом совершенно не знают, что просто-напросто старшая прада не видит смысла в верности людям, которые не стоят ломаного гроша.
мне хочется быть особенной для особенных, а не всем подряд.
я не состою в отношениях, и даже толком подружкой дина меня можно было назвать с натяжкой. это делали, потому что он так меня представлял и искренне этого хотел, а мне было скучно. вы сами знаете, скука заставляет соглашаться на любое подсовываемое дерьмо.
хотя я должна отдать ему должное, ублюдком дин не был. глупым и ограниченным — да, но не плохим.
просто надоедали мне такие парни слишком быстро. исключением из правила он, к сожалению, не был. наверное, этого мне и правда жаль.

— она парная, — я долго смотрю на подругу, пытаясь понять, что именно в этой фразе должно было меня расстроить, — ну и что? покрутиться рядом с каким-нибудь симпатичным мальчиком я всегда за.
— да.. — и она замолкает. все становится только херовее, — но они хотят, чтобы ты покрутилась рядом со своим парнем.
сказанное слишком долго доходит до моего мозга и нервов. первым делом, я впиваюсь ногтями в несчастное дерево подо мной. вторым — перевожу взгляд с нее на книги и обратно. третьим — шлю нахуй бродаса, vogue, все мироздание и даже отца, который в свое время своим сперматозоидом зачал меня.
черт побери, единственный раз, когда меня позвали на обложку vogue — позвали с ним. разве это не полнейшее фиаско в жизни каждой размалеванной девицы, твердящей себе, что она из себя многое что представляет?
если это не оно, то не хочу узнавать, что же на самом деле.

— прикольно, — эм медленно приближается ко мне, но я делаю пару шагов назад. некого винить в этом: его последние слова мне врезаются в память, и от того становится еще гаже. я давно перестала слушать людей с их бесконечными говнотвитами и комментами под моими фотками о том, какая же я дешевая шлюшка, но почему-то сказанные им они — делают больно. они делают больно, заставляя долго ворочаться на постели и переворачивая подушку пару раз, потому что она уже успела согреться; делают больно, когда я получаю цветы от неизвестного ухажера и почти сразу швыряю их в урну, ведь ничего они мне не дадут; делают больно, когда на глаза попадается материнская фотография.
курт бродас знал меня не лучше тех людей, с которыми я виделась пару раз в своей жизни или же которые могли наблюдать за мной с экранов своих телевизоров/смартфонов, но осознанность и твердая вера в нем — сбивала меня с ног.
мне нужно было отдышаться и встать.
а видеться с ним — категорически нет.
кто знает, к чему приведет еще одно столкновение.
(хвост кометы уже горит)

— откажись, пожалуйста, — у эмили перехватывается дыхание, но лишь отмахиваюсь от нее рукой, — и точка. не буду обсуждать.
не буду обсуждать ни с ней, ни с кем-либо, как все последние дни волчком носилась по своим апартаментам и толком никого не пускала. отказалась от всех тусовок, часами смотрела в одну точку, сидя на диване. я неправильно прожила свою жизнь, а свалить все на обстоятельства или же близких было нельзя, поскольку они не принимали в этом участия. старались меня отговорить. намекали, как многого могла бы я достичь, будь более искренней.
в фальшивом обществе, чтобы выжить, нужно быть такой же фальшивой. а чтобы их победить — самой фальшивой из них.
вот только вопрос, где теперь проходит эта грань между фальшью и правдой? где и какая я?

— джоанна... — нет.
- - - / / / 7 января 2018, развилка
все рассыпается прямо перед глазами фейерверками и серпантином. становится таким живым и красивым, что невольно раскрываешь от удивления рот. хочется гулять по красным дорожкам ежедневно, видеть вспышки фотокамер каждую минуту и быть частью этого каждой клеткой своего тела.
может быть, я изначально была создана для таких мероприятий. может быть, пора было перестать грузиться по глупым поводам и окунуться в море, в котором умела плавать лучше всего?
море лжи и обмана, море понтов и пафоса, море красоты и эстетики. кто-то готов был бы продать душу, чтобы оказаться на нашем месте, но покупать ее уже некому.
в нынешнее время души не котируются. увы.
я выхожу.

джоанна прада никогда не приходит одна — она всегда выступает как самый дорогой аксессуар из всех возможных. это правило, с которым она живет уже десять лет. сначала она ходила за ручку с мальчиками-моделями, после же — с их отцами или старшими агентами. джо улыбалась и махала рукой каждому, бросала томные взгляды и точно знала, что в любой момент могла бы уйти с кем-нибудь другим.
это общеизвестные факты, мне их уже не оспорить, даже если бы я захотела.
но сегодняшним вечером, единственным вечером из всех тех, что были у меня с семнадцати лет, я одна. аксессуаров нет ни рядом, ни подле — ни даже это не я.
я вступаю на красную ковровую дорожку в длинном платье с прекрасным шлейфом, с нюдовым мейком, но сияющим как единственная звезда на golden globes и распущенными волосами.
все были в черном. мне хотелось назло нацепить на себя красный, но тогда бы просто-напросто не пропустили. даже стало искренне жаль.
заголовки у газет и журналов были бы фешенебальны.
(ты, прада, главная тварь)

— будь осторожнее, бродас, — даже от слов его ухмыляюсь, — обвиню тебя в харресменте, и скажу, что заставил себе отсосать, — разворачиваюсь к нему лицом и делаю пару шагов ближе. все для поклонников, все для журналистов. неважно, как повернулись события в декабре или что мы более не виделись (специально, ибо этих гребаных случайных пересечений и без того хватало), я стараюсь успокоиться и принять это как данность.
выйти сухой из воды.
выйти достойной, если сумею, конечно.

где-то на задворках, бросая на него еле уловимые взгляды (хоть бы никто не успел их запечатлеть!), я думаю, как безумно же он красив. и как черный ему к лицу. может быть, стоит посоветовать ему находиться в черном трауре? по себе, матери, бывшей подружке и всем надеждам и мечтам? он и без того слегка депрессивное хуйло, пусть увлекается этим дальше.
но вслух лишь молчу.
(это прогресс, бродас, ты заставил джоанну прада молчать)

однажды пьяный отец сказал мне, что в дружбе тоже есть чувства. я подумала, что это глупости – дружба тогда не будет до конца дружбой, а только иллюзией, которую два человека строят.
но потом, со временем, до меня дошла основная мысль брошенной им мимоходом фразы: в каждых отношениях есть чувства. и каждые можно развить.

дорогой грег, я бы хотела никогда тебя не любить.
я бы хотела не знать тебя, не помнить, не слышать и не видеть, чтобы боль не отдавалась в висках и не разрывала на части глупое нутро.
я же хорошая девочка. я та, что всегда готова к занятиям. всегда готова выслушать. всегда готова помочь, если меня вежливо попросят близкие люди. ты был чужим.
слышишь меня? чужим.
таким бы и оставался.

---

я касаюсь тебя еле заметно, пальцами проходясь по сильным плечам. девочкам нравятся спортсмены, а мне - умники, и сейчас все перепуталось, а я заплутала. лабиринт фавна, будь такой в реальности обязательно предложил бы мне пройти до конца, но я умерла бы где-нибудь на половине.
не замазывай свои трещины, гарретт. я вижу их все равно.
некоторые люди внимательнее остальных. некоторые люди видят больше, чем им бы следовало. некоторые умеют понимать.
ты же сечешь, как во многом, я знала тебя, как мне никогда не следовало?
ты не должен был меня принимать.
ты должен был просто пройти тогда мимо.
зачем ты остановился?
(зачем остался у меня внутри?
я не могу тебя выгнать
я пытаюсь, но не могу, черт побери)

---

— так, как ты этого заслужил, — плечи разводятся, как ни в чем не бывало. окей, малыш, с каких это пор мы с тобой общаемся, а тебе вдруг понадобилось что-то от меня? это такой любопытной способ заставить серую мышку раздвинуть перед тбой ноги? ах, какая же жалость, что я не одна из них, и у меня есть чувство собственного достоинства перед самой собой, — боже.
слова про половую жизнь вызывают смешки, слишком громкие для официантки, и на меня поглядывает менеджер недовольно, исподлобья, я стараюсь привести в порядок свой вид, — если бы я хотела узнать, кого ты трахал вчера, а кого — сегодня, — добавляю спустя пару секунд, — а это сто процентов разные девушки, потому что на одну у тебя никогда не встает, — бровь высокомерно изгибается на лице, — спросила бы у подруг. знаешь, ты очень обсуждаемая персона, жалко только, что не мной, — последнее говорю, нагибаясь. ставлю руки на стол и наклоняюсь к нему ближе.
— хороший выбор, даже не ожидала, — комментирую его заказ.
и ухожу.
администратор шикает, дергает за руку, стоит мне скрыться за кухней, говорит, что я себе позволяю, но молчу и сглатываю. начинать препираться с начальством — не лучшая мысль, которая может появиться в голове зависимой никчемной студентки.
мне нужны деньги.
блять, как же мне надоело, что они мне нужны.

андерсона далее обслуживает мисси. красивая милая мисси, готовая в любой момент ублажить все желания ее клиента. она веселая, острая на язык и очаровательная, по крайней мере, так всегда казалось мне. и прыгает вокруг его столика, как будто готова станцевать канкан, стоит ему об этом ее попросить.
я смотрю на нее и думаю, как бы мне хотелось быть посговорчивее и поспокойнее. казалось бы, жизнь так заставила меня попотеть и постараться, приучила полагаться на себя и только крайне изредка на других. заставила улыбаться даже тем, кто мне не нравился.
но я все равно стояла до конца на своем.
я все равно старалась вернуть себе то достоинство, которое успела потерять в школе из-за жалости учителей и друзей.
андерсон был богат и красив. они с мисси хорошо бы смотрелись.
(мы — нет)
(так же ведь ты себя утешаешь?)

---

все сереет. серость пробирается внутрь моих органов, заставляя предательски сжиматься грудную клетку; пробирается по рукам, так, что они теряют здоровый розовый свой оттенок; пробирается прямо в голову, и стучит как бешеная.
серость. серость. серость.
кто бы только мог подумать, что ты будешь фейерверком из красок, вдруг расплескавшимся по моему лицу и по телу. что я окажусь рядом и не побоюсь прикосновений. что захочу дальше, больше, глубже.
гарретт андерсон, ты стал моим наваждением.
проклятьем.
забвением.
яд, медленно расползающийся по венам, цепляющий, как никакой наркотик, существующий в этом мире, сводящий с ума. ты довел меня до последней грани.
я больше не знаю, кто я.
все из-за тебя.
ты заплатишь мне за это. ты тоже будешь страдать.

---

смена заканчивается, я прощаюсь с мисси, которая недовольно протягивает мне деньги. поднимаю брови от удивления, — это что? — она вздыхает, бросает ненавистный взгляд на мою фигуру, пока я стягиваю с себя фартук и распускаю, наконец, волосы, — это тебе. от него.
мне?
я беру деньги и пересчитываю сумму: столько не получаю даже за целый день идеального обслуживания пяти столиков в час. черт побери.
смска от него появляется так же неожиданно, как и он сам. и если бы я не задумалась на секунду о том, чтобы продаться и этому идиоту-спортсмену тоже, то была бы больной.
но не отвечаю.

ответа нет. потому что я, как минимум, даже не знаю, что говорить.

мы расходимся с мисси молча. я чувствую ее претензию в воздухе, как она накаленно провожает меня своим истребляющим взглядом и не понимает, за каким хером деньги оставили нагрубившей мне, а не сладкой ей. я тоже, впрочем, не сильно могу осознать до конца ход его действий и не понимаю, к чему он ведет.
это тип: малыш, посмотри, сколько я могу выложить? будь более сговорчивой?
я могла бы. но ты противен. ты — противен, а джереми — нет.

я выхожу из здания, менеджер закрывает двери, заворачиваю за угол и вижу снова его. опять. опять. опять.
гарретт андерсон, ты меня сталкеришь?
— ну чего тебе опять? — уставший голос, ты мне надоел и даже пугаешь. это странно так преследовать девушку: сначала в корпусе, потом выяснить, где она работает и прийти туда, а теперь еще и ждать, пока она закончит, — хочешь меня подвезти? — легкий смешок.
было бы неплохо, но не сегодня.
прости, грег, но not today.

---

теперь ты можешь удалить мой номер и памяти телефон и перестать его набирать самому, стоит немного выпить. можешь не сидеть перед трубкой, боясь нажать на кнопку вызова и не смотреть в сторону моего дома.
теперь нам даже не надо здороваться, когда мы проходим мимо, и я не давлю улыбку, стоит тебе приблизиться.
мои руки все хранят память о тебе.
даже губы не могут вычеркнуть тебя из памяти.
ты так и не смог сказать мне самых главных слов.
гаррет андерсон — трус.
(а я нет)

- - - / / / декабрь 2017, гребаное начало

избегать любых общих упоминаний и не оборачиваться на брошенное о нем слово. джоанна прада делает вид, будто бы более его не существует в ее мире, она прячется где-то в тени собственного дома, среди кроны деревьев в саду или же в углу маленькой комнатушки, в которую никого не пускает. все начинается смешно и забавно, как в пятом классе средней школы, когда ее дергали за волосы и пытались задрать юбку тупые мальчишки из соседнего класса. умоляли пойти на свидание, тянули за рукава вслед за собой в охапку пожелтевших уже листьев и всегда были рядом.
с одним из них джоанна прада встречалась после три с половиной года, если отношения в те годы можно считать таковыми. и до сих пор она помнила (то есть я помнила), как его зовут, как от него каждый раз пахло ванилью и апельсинами (потому что мама его делала невероятной сладости пироги) и как смешно он выпучивал глаза на все ее (мои) выходки.
курт бродас если и пучился, то только от злобы и бессильного гнева, что никак не мог вылить свои эмоции на нее и вздернуть на виселице, как бы сильно ему ни хотелось.

я едва-едва касаюсь руками нежной кожи на шее и все еще чувствую его присутствие рядом. меня знобит.

представить, что будет далее на площадке vogue не составит труда: скорее всего, окажется случайно заснятым на кинопленку, момент из kill bill, или криминального чтива, или омерзительной восьмерки. неважно. важным будет лишь мое выпотрошенное тело, из которого недорэперок будет с поистине райским наслаждением, переходящим почти в эйфорию, доставать из моего живота кишки, перемешанные с эгоизмом, желудок, слитый воедино с самодовольством, и все остальное дерьмо моего грязного внутреннего мира.
я бы весьма беспощадно хотела бы открыть и его, но к тому моменту вряд ли окажусь способна хоть на какую-нибудь мыслительную, да и любую другую, деятельность. вспороть меня или же выпороть — чем не идеальная выходка для январского выпуска vogue?

эмили продолжает стоять, переминаясь с ноги на ногу, пока я возвращаю книги на свое место, тщательно протираю их от пыли и перелистываю страницы, дабы они не слиплись. в библиотеке стоит такое напряженное молчание, что его можно было бы ощутить, протянув ты руку, и, может быть, даже вытолкнуть отсюда. я бы хотела кинуть его прямо на эм и сбить ее больно с ног, потому что пока она всячески старалась внушить мне мысль, как круто мы смотримся с бродасом (ну кто с этим поспорит), я не могу ей рассказать, чем закончилась ночь на том несчастном балконе.
как, например, мне было очень больно.
или страшно.
или же горько.
и гадко, конечно, тоже.

мы храним это молчание между нами, и она бросает на меня систематические взгляды. телефон — я. телефон — я. телефон — снова я. не обращаю внимания.
книги занимают меня больше, чем ее движения, едва уловимые. чем ее быстро стучащие по экрану последнего айфона пальцы, или же попытки как-то заставить меня открыть свой рот.
я на сегодняшнее утро рыба, и ею останусь. максимум, буду надеяться, что подобно словам бродского у бродаса что-нибудь встанет поперек горла. например, рыба. например, я. например, похуй что.
он бы не смог ни затягиваться сигаретой, ни дунуть косяк, ни влить в себя сколько-то там алкоголя, ни просто сказать хоть что-нибудь своим плешивым ртом, потому что так бы и застрял с костью в глотке, которая не давала ему дышать.
я бы отправила ему открытку с пожеланиями не пересечься в аду, хотя, ну естественно, мы бы там встретились. может быть, даже жарились бы на одной сковороде.
кто знает?

— я бы все равно подумала.. — она так долго тянет слова, вяло выдавливает их своей груди, как бы прощупывая почву под своими ногами. алло, подруга, ты что не знакома со мной всю жизнь? я же ебаные зыбучие пески, нахуй сейчас сожру тебя всю с потрохами! у меня аж руки начинают дрожать от одной мысли, как придется перед всей съемочной площадкой делать вид, что я им увлечена.
может быть, совсем немного.
может быть, это и правда где-то было во мне.
(все-таки, в пятом классе той осенью я тоже много выпендривалась и ссорилась с ним, но после — мы же сошлись)
и вот эта картина: курт бродас, джованна прада и между ними десять километров в голове, которые никому не будут показаны. они касаются друг друга, и ее будто ошпарили, а он чувствует, как путы уже обвивают его шею.
может, стоило быть аккуратнее с моей?

— а мне не нужно лишний раз думать, чтобы сказать вам твердое «нет»
— нам?
— вам. тебе, желанному vogue и гребаному мирозданию, что навязывают мне его.

и мы выходим из комнаты. я чувствую ее осуждающий взгляд, абсолютное неприятие поведения, непонимание его. окей, пусть будет так, я не то, чтобы против или же не привыкла.
я не хотела видеть его. слышать его. чувствовать рядом.
я его боялась, как никого другого раньше в своей жизни.
никогда прежде.

курт бродас последней выходкой, прежде чем я ретировалась, а после разрыдалась горько в машине, обнимая саму себя за плечи и судорожно пытаясь не обращать внимание на стреляющие глаза в зеркало заднего вида таксиста, показал одну вещь: что сколько бы ты ни говорила, расплачиваться придется сполна.
он схватил меня за горло так сильно, как не бывало  до этого ни с ним, ни с кем-либо другим, пусть некоторые из моих ухажеров и любили разнообразие в постели. он был похож на зверя, который наконец-то поймал в свои огромные лапы жертву, вжал ее в угол и готов был разодрать на куски.
ни извинений, ни жалких цветов, ни попытки как-то исправить ситуацию от него не последовало.

впрочем, что ждать от мальчика, которого некому было даже воспитывать?
я нашла твою слабость, бродас. и за чувство загнанной дичи ты будешь мне отвечать.

я никак не могу избавиться от мысли, что с куртом, при желании (скорее причем его, чем моим) можно бло постараться договориться. прийти к нормальному, адекватному заключению, найти хоть какие-нибудь точки соприкосновения, чтбы он перестал так отчаянно сильно видеть во мне своего врага под номером один.
да, господи, мой язык явно не краше его и не уступает ему ни в чем, но уж, знаете ли, физическую силу применять я на такой уровне не способна. а даже если бы и была, сомневаюсь, что когда-нибудь на это смогла бы пойти.

я стою на развилке, где мне надо срочно прийти к какому-то стоящему решению, не смотря на то, что я упорно внушаю эмили, будто бы его приняла, и стараюсь не отвлекаться на ее тяжелые вздохи и выдохи, усердные печатания недовольных твитов, которые сразу же мне приходят на телефон, и попытки повлиять на меня мысленно.

что я могу ей сказать? мы — жалкие люди, и наше поколение можно считать официально конченым. где-то еще есть стоящие люди, не продавшие свои ценности, свое мироздание и свои мысли другим, но уже готовые надеть на себя маску безразличия или же, наоборот, чрезмерной раскрытой перед ними душонки.
мы все знаем этот невероятно умный ход: создай видимость, будто ты для них открытая книга, чтобы они не вознамерились копать в тебя глубже. примерно что-то подобное и делаю я, рассказывая о каждом своем глупом и беспечном поступке.

мы живем в мире, где главная цель — продаться подороже и выгоднее. набить себе чуть выше цену, чем было бы можно, и тешиться надеждами, что обязательно кто-нибудь на это купится. если рассматривать с этой точки зрения курта бродаса — он оказался нехуево окупившимися инвестициями. он достиг всего, будучи абсолютно никем.
совершенно никем.
(и даже если в тебе что-то есть, гребаный бродас, ты скрываешь это так же мастерски, как и я)

— надеюсь, ты будешь довольна: я иду.
— правда?
— не заставь меня пожалеть об этом, эм. я тебе не прощу.

- - - / / / декабрь 2017, тем же вечером

мир — гребаное чертово колесо, где ты и понятия не имеешь, что произойдет позже. сначала тебе кажется, что ты двигаешься со скоростью улитки, но после с удивлением обнаруживаешь, что все пролетело совершенно для тебя незаметно, и начиная с низов, ты сумел достигнуть вершин. вот только, совершая кульбит, ты снова окажешься в начале своего пути.
все меняется, заставляя тебя сглатывать подступающую тошноту и чувство паники, прикладывая неимоверные усилия, чтобы коленки перестали трястись, а руки так предательски дрожать, сжимая кожаные ручки новой сумочки от селин, и чтобы хотя бы ближайшие полтора часа не увидеться с ним.
я стараюсь уже какой раз за последнее время создать видимость собственного спокойствия, и это у меня весьма неплохо удавалось, поскольку ни у кого не возникало лишних подозрений. я все так же закатываю глаза, все так же

я молюсь, воздевая мысленно руки к небу и даже где-то подумывая, что, может быть, стоит заглянуть в церковь, чтобы покаяться; молюсь, что он откажется и его заменят кем-то другим, улыбаться которому будет гораздо легче; молюсь, что даже если это, все же, окажется вредный он, мы сумеем найти общий язык, хотя бы, блять, временно.

и я захожу в раскрывающиеся двери лифта, переминаюсь с ноги на ногу, поднимая глаза наверх на зеркальный потолок, с которого на меня с интересом и небольшой долей страха смотрит белокурая девушка, скорее даже уже женщина, стильная и сногсшибательная, но при этом вся какая-то трагикомичная. мне двадцать семь лет, и я боюсь встречи с каким-то жалким мальчишкой.
ну за что детский сад?

издали доносятся мужские шаги.

- - - / / / 7 января 2018, развилка

в глазах журналистов и фотографов мы выглядим идеальной парой: полное сочетание роста, стиля, стати, умения держать себя. я отдаю бродасу должное — из плешивого мальчишки вырастить себя чуть ли не королем рэперов — сколько бы он и его агент ни отвалили стилистам, а правильно преподносить свою сущность умеет далеко не каждый. даже больше — этому и не каждый мог научиться, сколько бы усилий при этом ни прилагал.

мне нравится, как они на нас смотрят — с этим немым восхищением и попыткой найти в наших образах плешь или же трещину, чтобы надавить на нее, заставить разойтись по швам и обнажить душу прямо тут, на красной ковровой дорожке golden globe 2018, но их ждет полное разочарование, причем конкретное и повсеместное. во-первых, мы и есть плешь — по нам не надо бить, чтобы понять, какую малую ценность мы для друг друга представляем. во-вторых, даже подыхая в сточной канаве что я, что курт, будем упорно создавать видимость, выкашливая собственные легкие, что вообще-то мы так помереть как раз-таки и хотели, а вы — специально приглашенные гости.
нехило, да?
а ведь никто из нас даже не решил подаваться в актеры. пропадают такие таланты, эх.

— обязательно тебе сообщу, если запущу благотворительную акцию для всех моих фейковых мальчиков, — мы меняем положения тел, чтобы фотографии получились наиболее выгодными для нас. может быть, когда-нибудь, люди будут постить наши общие изображения с надписями «они были пиздатейшей парой», как я вздыхала по джонни деппу с кейт мосс, — тебя даже поставлю в очередь первым, — последнее произношу ему на ухо, втягивая аромат одеколона, готовым обволочь меня в любую минуту.
сейчас становится понятно, почему девушки так легко раздвигали перед ним ноги.
(мне нравился его запах.
так начинается персональный the end?)
— обязательно, только попроси повежливей, — и отворачиваюсь, чтобы ясно дать понять: даже поцелуи с джоанной прадой нельзя получить запросто так. и дело  даже не в деньгах, а просто — сначала требуется показать, кто ты.
а потом уже вскроется и все остальное.

я бы хотела тебя вскрыть.

это кончается. он немного подталкивает меня вперед, я размеренно двигаюсь, будто не тороплюсь, но на самом деле, будь такая возможность, уже бы бежала, пусть даже и на высоченных шпильках, лишь бы сбросить с себя весь этот фарс.
фальшивой было быть весело. но надоело.
и от бесконечных вспышек, сыпящихся на меня с каждой секундой все больше, тоже устаешь.
— признайся, бродас, ты тайно в него влюблен, — иначе такую сильную озабоченность им я не могу объяснить. каждый раз приплетать моего недобывшего, чтобы в итоге с обиженной физиономией уходить. что такое, курт? тебе неприятно, что дину дала, а тебе все никак?
случаются в этой жизни огорчения. попробуй их перебороть.
— но он упал по дороге из кармана, и я не знаю, где же теперь находится, хотя стой! — даже не ленюсь, раскрываю перед ним клатч и выуживаю любимый айфончик, на экране которого значатся самые разнообразные уведомления, но половина из них — от него, — смотри, кажется, я нашла.
боже, а я ведь и правда надеялась, что ты не гей.
оказывается, все-таки, гей.
обидно.
слишком красив.

(ему я о своих мыслях рассказывать не буду, увы)

- - - / / / декабрь 2017

ебаный курт бродас стоял напротив меня, окидывая высокомерным взглядом. я лишь закатываю в ответ глаза, делая вид, будто бы не замечаю его присутствие. все последние дни его было слишком много в моей жизни, все последние ночи его было слишком много в моих снах. он должен был исчезнуть из моего сознания, как только мы разошлись после той гребаной вечеринки, помучить от силы пару часов и отступить.
но его холодные глаза цвета бушующего моря преследовали, осуждая каждый мой шаг.

эм весело щебетала все утро, как охуенно же вышло: «вы будете невероятно смотреться на обложке!», «знаешь, а что бы ты там ни говорила, вы выглядите даже шикарнее деппа и мосс».
окей, я киваю, лишь бы она отъебалась, все что угодно, только завали свой рот.
мы давим улыбки, я давлю улыбки на камеры, провожающие меня внутрь и наверняка готовые встретить после. сажусь в лифт, поправляя воротник бледно-розовой блузки, трясу волосы, чтобы они упали назад.
курт бродас, мой ненавистный курт бродас (wait.. i said what?) смотрел на меня.
если я сейчас пошлю его нахуй, это будет слишком оскорбительно и обидно? он схватит меня снова за горло, но уже перед всеми? могу поспорить, будет делать вид, что очарован и влюблен, а еще, что король в наших с ним отношениях.
я делаю вывод, что не буду поддаваться ни на одну его провокацию, и мне, всего-навсего, нужно потерпеть пару часов. пара часов, чтобы потом наблюдать за прекрасной обложкой, которая будет скупаться сотней тысяч фанатов и украшать не один паблик в фейсбуке и инстаграм.

мы бы хорошо смотрелись
— это реально было правдой. пусть она и не нравилась мне (спорим, не нравится и ему?)

за пару часов до, листая тви в своей шикарной гостиной (а она по праву была шикарной, ибо столько вгрохать в кресла или в диван, или заказать стол из красного дерева, который будет подделан под старину по специальному заказу, могла только я) и выводя на листочке узоры синеватого оттенка ручкой, я наталкиваюсь на кучу хэштегов со своим и его именем. читаю все, что там написано, начиная от воспевания од и того, как мы пиздаты вместе, и заканчивая тем, что я залетела, а потому восхитительному курту бродасу пришлось подтверждать отцовство и создавать видимость любви ко мне. мне хочется только отправить им в ответ один твит (ладно, его можно раздробить на несколько):
вы ебанутые.
мы не вместе.
отъебитесь, пожалуйста.
пока вы думаете, что он добренький и ласковый, он ебет женщин, пытаясь их задушить.

уверена, если доживем до др (i mean как клевая пара, что продолжает ебаться с мозгами друг друга), подгоню ему лучший подарок в его жизни: набор увлекающегося бдсм и проститутку впридачу, чтобы сразу же можно было попробовать все и рассмотреть.
неплохо, да, бродас?
может быть, я когда-нибудь тоже, как женушка кобейна, схвачу ствол и прострелю тебе голову, а потом подстрою твое самоубийство. было бы просто супер. красивая вдовушка я и сдохший убого ты.
собаке — собачья смерть, кажется, так говорится.

чтобы ты сдох, тварина.
встретимся с тобой после в аду.
не знаю, как ты, а я усердно работаю над этим.

его присутствие рядом напрягает, но я даже не поворачиваюсь к нему, продолжая печатать сообщения эм. уже тебя ненавижу в ответ на сотню поцелуйчиков и сердечек, ты будешь вариться со мной в одном котле на чертенка, что она присылает.
один взгляд на курта — снизу вверх — оцениваю внешний вид и понимаю, что кто бы ни собирал его сегодняшним утром, ему удалось в совершенстве смешать неряшливость с тщательно подобранным прикидом. у меня почти срывается с языка какой-нибудь комплимент в духе вау, ты так нетошнотворно одет! с тобой даже не стыдно вместе выйти из лифта! или ну вот теперь ты более или менее похож на парня джованны прада, но предпочитаю оставить все слова поддержки и одобрения при себе.
— представляешь, какой сюрприз, — и это ответ и на меня здесь, и на едущий на дно лифт, и на все остальное сказанное или же подуманное в голове. лезть бы в сознание бродаса я не стала, даже предложи мне выйти за него замуж дональд трамп или же роберт дауни младший — ну просто от такого говна ты хер потом как очистишься, и ни грязевые ванночки, ни солевые, ни супер-классные джакузи и сауны меня не спасут от этого.
лучше меня переедет сапсан, чем я узнаю, о чем он думает каждый день. нихуево, да?

и все было бы нормально. я, блять, верю в то, что все было бы более, чем о'кей, стоило бы нам выйти отсюда, пройди на седьмой этаж здания в vogue, накрась нас и предложи чашечку кофе перед тем, как начать съемку, но все должно было пойти по пизде.
и даже не по моей.

бродас, бля, это все ты и твоя засранная жизнью аура. потому что иначе я объяснить произошедшее не могу.

лифт остановился, а свет потух.
лифт остановился, повторяю, а свет потух.
знаете, что это означает? что мы застряли. мы, сука, застряли.

неси гроб, курт, я тебя заживо похороню.
— как же ты меня заебал, — наши глаза встречаются в темноте, и я знаю, что он смотрит на меня так же, как и я на него. отсутствие света ослепляет только в первые пару секунд, прежде чем я точно могу сказать, где именно он находится в этой тесной кабинке, и что планирует сделать.
я не скрываю свое раздражение и лишь криво усмехаюсь (все равно он этого не заметит) на последние сказанные слова, прежде чем вся эта хуйня приключилась.

из всех людей на белом свете меньше, чем с ним, я бы хотела оказаться запертой в лифте только с каким-нибудь пресловутым журналистом, мечтающим выебать меня прямо здесь. можно отдать бродасу должное — в сексуальном плане, на деле, я его вообще не волновала. может, он все же по мальчикам?
— набери в телефоне руководство, а я попробую вызвать лифтера здесь, — пальцы усиленно нажимают на кнопку вызова, но, как всегда, ничерта не срабатывает. мир решил надо мной сегодня всячески поиздеваться? ему было мало ебущей мне мозги полтора часа эм? — и, пожалуйста, без лишних комментариев, как ты тут умираешь от моего общества или что я отравляю твой воздух, — от злости бью ладонью по табло и больно ударяюсь, — сукааааааааа, — сдавленный протяжный вой.

если бы я сейчас была одна, то с удовольствием передала бы привет рыданиям, тяжелым всхлипам, растекшейся туши (и похуй, что она водостойкая) и помятому наряду, но напротив меня стоит мой псевдодружок, чувства к которому должны быть зашкаливающе прекрасными, а пока лишь зашкаливающе ужасны, и куда мне расплакаться перед ним.
но я утыкаюсь лицом в сторону кнопок лифта и нажимаю на желтую сраную несколько раз подряд.

- - - / / / 7 января 2018

на нас так посмотреть — мы вполне сносно общаемся. он галантно подает мне руку, на что встречает приподнятые брови, а я поправляю лацканы пиджака, отчего он сбивается со своей мысли. мы садимся рядом, и я улыбаюсь фотокамерам точно так же, как улыбалась до этого, снимаю истории вместе с дальними приятелями и знакомыми (и, естественно, теми, кому пожелала бы вариться вечно в аду), и иногда специально делаю так, чтобы попал кусок его в самый дальний угол. для большего ажиотажа. и эм обрадуется, что уж греха таить.
я нагибаюсь к нему чуть ближе, пока все еще болтают о всякой херне и не фокусируют свое внимание чересчур сильно на гостях или происходящем на сцене, — у тебя белая горячка? откуда такие манеры? — у меня есть продолжение, на всякий случай, о жестоком детстве и что этому вряд ли могли научить в детдоме, но я прикусываю язык (блять, как так оно вышло-то) и заканчиваю на этом.
бродас, ты даже не представляешь, от чего я сейчас нас с тобой спасла.
еще одна попытка убийства на глазах у сотни людей.
этот золотой глобус вошел бы навечно в историю. как и ты.
не хочешь хайпануть?

— мне даже обидно, что мы перестали общаться с дином, — телефон пропадает в клатче, откуда больше его не достаю, — передавала бы каждый раз ему от тебя привет. ты так по нему скучаешь, — не выдерживаю и смеюсь.
боже, когда-нибудь я изменюсь.

- - - / / / 7 января 2018, чуть позже

когда мне предложили зачитывать номинацию на сцене и называть победителя на golden globe, я согласилась незамедлительно, только после узнав, что номинировать придется бродаса.
ничего удивительного, по факту, не проиошло. ведь какая милая мизансцена, способная повысить рейтинги и разлететься гифами по всему тумблеру, когда я буду перечислять музыкантов, увижу родное (фу нахуй) имя, изображу восхищение и надежду на победу, а в итоге ее и оглашу!
представляю все эти отрывки, хэштеги и бесконечно публикующиеся твиты, и уже заранее мечтаю найти самое тихое место в своем доме, где не будет ловиться вай-фай, но хрен мне и моему любопытству, ясное дело.
я встаю из-за стола буквально минут за пятнадцать до номинации и иду за сцену, где всё
    опять
          идет
              по пизде.
и опять не по моей, блять.

— джо, милая, решила пойти по всем мальчикам, что набирают популярность? — вот ты взрослый человек двадцати семи лет отроду, вот ты ебалась так, как ни одна камасутра не видела, получала бабла, сколько не может представить себе президент какой-нибудь небольшой стран, и имеешь два высших образования. ты взрослая, мать вашу, женщина, но в какой-то сраный момент своей жизни ощущаешь себя снова на пять.
например, когда старая подружка из прошлой жизни, с которой вы делили напополам все, что у вас было, и которая увела у тебя любимого когда-то человека, а потом ты в отместку переспала с ним на их же кровати, открывает свой рот.
когда она тоже, в свое время, позволяла себе издевки в твой адрес в гимназии перед всеми,
или когда ты, откровенно, была хуже нее.

и неважно, что прошло дохуя лет, что это все давно неправда, и тебя не должно волновать, потому что накатывает каждый раз по новой, и медленно начинаешь задыхаться.
я хочу не обернуться и проигнорировать каждое сказанное ею мне слово и послать нахуй вселенную, что в последние дни устроила голодные игры со мной в главной роли. только я не ебаная китнисс эвердин и не умею бегать так, как она бегает, и хуево стреляю из лука, потому что никогда не пробовала.
но кого это волнует.

— отъебись, беверли, — я обхожу ее стороной, но невольно останавливаюсь, потому что платье цепляется за что-то. когда поворачиваюсь, понимаю, что что-то — ее каблук.
— ты в детском саду? убери ногу, — как бы смешно ни звучало, но там меня бродас ждет, бедненький, весь извелся и мучается уже, что никак его не назовут.
и сейчас из-за нее, все пойдет к чертям.
хотя, наверное, ей просто хочется все сделать самой.
— ты выглядишь даже более убого, чем всегда.
я дергаюсь, дергаюсь и дергаю вслед платье, а она хватает и тянет его на себя.
грохот.
ебаный грохот, через который не слышно, как рвется по швам мое dolce&gabbana платье.
курт оказывается здесь.
— ты  о чем? — только сейчас я осознаю весь ужас ситуации. только сейчас до меня доходит, что беверли и след простыл, мне выходить через семь с половиной минут, а я сижу на полу, валяюсь буквально в ногах у бродаса, с изорванным в ошметки платьем, оголяющим всю мою задницу, и замены у меня нет.

мне вдруг невыносимо сильно хочется оказаться дома. не у себя, а с отцом. залезть к нему на колени или же плюхнуться на диван рядом и начать ныть-ныть-ныть, проклинать каждый день, все-все-все и слушать, как в ответ он лишь смеется и обещает, что дальше будет хуже.
куда хуже?
я даже не замечаю бродаса, который что-то мне говорит и помогает подняться, потому что я снова оказалась униженной.
снова с помощью беверли.
и снова от меня не осталось ничего, крое растекшегося по земле пятна.

— с..спасибо, — он натягивает на меня свой пиджак, оставаясь в рубашке, а я психую и рву окончательно по шву платье. неважно уже, как выйду, просто лишь бы выйти на эту сцену.
— не могла, как видишь, так фееричнее, — слова выдавливаются лихо, грубо, резко. поднимаю на него свою голову и пересекаюсь глазами. ну же, тоже унизь меня, пока выдалась такая замечательная возможность.
— можешь пошутить на сцене, что длинное платье нравилось тебе больше, или еще что. не сдерживай себя, — где-то на грани истерики и желанием забиться в углу, стянуть с себя высоченные туфли и биться головой об стену.
ладно.
джованна прада оказывалась в ситуациях куда гаже, а вела себе еще скандальнее, чем сейчас.
чего уже бояться?

и вместо того, чтобы направиться туда, я неожиданно стягиваю с себя пиджак, стягиваю платье, что находилось под ним, и забираю подарочек от "суженого" обратно.
на голое тело (не считая белья, оф корс) он смотрится эффектнее и красивее. в самый раз.
а потом я разворачиваюсь к нему, чмокаю в щечку и ухожу.
— расстегни еще одну пуговицу. так сексуальнее.
и ухожу.

в этот выход джованна прада собрала больше восхищенных взглядов, охов, фотографий и комментариев, чем когда-либо до. неважно. важно то, что после она мило продекламировала номинации и выглядела невероятно привлекательно, особенно со стороны.
— а победителем оказался.. ох, ну кто бы сомневался. видимо, мне придется снимать пиджак уже в частном порядке.. — еще секунда томительного ожидания, и — курт бродас!

- - - / / / декабрь 2017

в полной тишине я вдруг вспоминаю, что меня зовут джо.

как меня ласково трепал за щеки отец и заставлял ходить с ним на все важные собеседования, а мать, стоило нам вернуться домой, готовила горячий ужин, ведь мы так оголодали за весь день.
у этой джо были смешные мечты: добиться успеха и порадовать этим отца. внимательно слушать мать и стать женственнее, чем она была в свои восемь; не подводить друзей и быть верной своей семье.
у джованны ничего из этого не было.
сколько бы я ни старалась, год от года, пора принять очевидное, от меня остается все меньше приятного человека. я растекаюсь дерьмом прямо по улицам, будто бы подпитываясь фекалиями из сточных канав, выливаю гадкие издевки из своего рта и ухмыляюсь, когда вижу несчастные попытки заплевать меня чем-то подобным в ответ.
ты никогда не сможешь унизить достаточно сильно человека, если в тебе нет говна.
если ты унижаешь других на постоянной основе — в тебе ничего, кроме него, и нет.

я помню ту джо. у джо были короткие волосы по плечи и очень длинные ноги, а еще жилистые руки. она могла с разбега перепрыгнуть высокий забор и никогда не решала проблемы тумаками. если джо кто-то обидел, девчонка отворачивалась и уходила. человека для нее не было больше вообще — это всегда работало.
у нее были хорошие оценки не и-за того, что любили преподаватели, а потому, что она правда старалась и работала не покладая рук. и у нее были друзья. уйма друзей, что никогда не задумывалась о количестве лайках, фолловерах и хорошем ракурсе для фотокамеры — потому что детям на это плевать.
джованна, смотря на меня из зеркала ежедневно, готова изрезать чужую плоть, чтобы заставить перед собой раскаяться, и ни за что не признается никому, что ей больно, а потому она и не может простить.

простить я не могу даже себе. с каждым утекающим сквозь пальцы днем, чувство вины в глотке увеличивается в геометрической прогрессии, угрожая вот-вот сдавить горло окончательно и не позволить мне дышать.
не знаю, расстроился бы хоть кто-нибудь, но на биллбордах мое имя обещает даже в этот момент смотреться красивей, чем все остальные. я утешаю себя, одна уходя из квартиры и приходя в нее обратно все так же одна. слыша долгие длинные гудки в телефонной трубке, когда пьяная решаюсь набрать маме, и получая короткие смски от отца "я занят", когда медленно достаю лезвия из ванной.

джо начала резать руки, когда ей было тринадцать лет.
в пятнадцать джованне было глубоко все равно.
(глубоко — такова мера джо)

в темной кабине лифта не страшно, если знать, что ты не один. и легче переключиться на бродаса, чем снова возвращаться мыслями к своим воспоминаниям, собственному самоуничижению и ненависти к каждому совершенному тобой поступку.
я снова (как и тысячу раз до этого) пытаюсь трансформировать горечь от обиды в презрение и ехидство. и все слова, опять, ранят, как дикие звери.
мы с тобой, курт, дикие звери.

иногда в нем я узнаю себя.
иногда в нем я даже узнаю ту джо. в подколах и взгляде, будто бы вопрошающему меня over and over again «за что ты такая сука?». ответа не последует, потому что у меня его нет. а еще потому, что этот вопрос я задаю себе бесконечное количество раз. я вижу его в редких расспросах любимого мною отца и в отмазках дьяволини видеться со мной лишний раз.
мы все треснули, как стекло на морозе, и склеиваться уже не хотели обратно.
наши шрамы стали нас забавлять.

(резаться я перестала.
джованна прада торгует телом, а порезы сбавляют тысячи долларов за него)

— сам заткнись, — ответ вырывается прежде чем я обдумываю что-либо. будь бы здесь свет — курт бы увидел, как я повела бровью, одной бровью, но не повернулась к нему.
даже среди темноты его глаза льдинисто-голубого оттенка ярко выделялись.. они смотрели всегда с чертовщинкой и неуважением, отчего постоянно казалось, что ему ему нужно было доказывать свою значимость; посмотри мне в глаза, и пойми, какое же ты дерьмо — вот, что говорил его взгляд. но я знала, откуда он родом, и знала, кто из нас реально дерьмо.
(даже в мерке человеческих качеств, он отточил мастерство)

я тянусь руками снова к своему горлу — пальцы сомкнулись на них тогда как влитые, интересно, он повторит это же и сейчас?
— и лучше вообще стой от меня подальше.
похуй, что ты там говоришь.
в какой-то момент я даже облокачиваюсь на стенку лифта, задумчиво пытаясь разглядеть узоры на его крыше. если бы ее не было, то ничего, кроме темноты в шахте, мы бы тоже не смогли увидеть. я не помню, как сильно мы оторвались уже от первого этажа, и не помню, между какими застряли.
что-то замкнуло, свет загорелся и тотчас потух, а кабина, резко пошатнувшись, замерла. в духе фильмов ужасов, где после трос обрывается, и кабина лифта срывается прямо в низ, прямо в ад.
бродас, мы бы вернулись домой.

— ой, а мне кажется, кто-то просто не умеет держать себя под контролем, — почти передразниваю его манеру общения, незаметно для себя приближаясь. его присутствие ощущалось более, чем четко, там кролик всегда знает, когда рядом с ним хищный зверь, — если я курт бродас, то мне можно в.. — и слова застревают, не успевая выбраться на поверхность, потому что курт оказывается так близко, как никогда раньше.
я чувствую его горячие губы на своих, прежде чем разумом понимаю, что же происходит. и не успеваю даже оттолкнуться от него, податливо играясь языками, как он сам останавливается.
да ну нахуй.
н
   а
     х
       у
         й
что это сейчас было?
курт бродас меня поцеловал. мы застряли в гребаной кабине лифта по пути на фотосессию для vogue, куда не хотел ни он, ни я, после того, как его руки сомкнулись на моей шее, и он всем выдал дебильную сказку о наших отношениях.
и в тот самый момент, когда нас не мог увидеть никто, когда ни одна живая душа бы ни узнала, убей он меня или оставь пару синяков на моем теле, курт решает меня поцеловать.
я ебанутая в этой ситуации или, все-таки, он?

бродас, ты охуел?
— бродас, ты охуел? — мой злобный шепот врежется ему в память, а если этого не случится, собственноручно оставлю на нем парочку шрамов. я шикаю на его "заткнись", возмущенная и нихуя не понимающая происходящее.
настроение его меняется — будто бы он паниковал и неожиданно успокоился. мальчик, если не доведет девочку до бешенства, не стабилизируется? интересно.
— а, ну да, классная логика, — закатываю глаза, что совершенно ни к чему делать в окружающей нас темноте и стягиваю с себя пиджак, бросая его на пол. сажусь. вытягиваю ноги вперед.
если vogue не может обеспечить бесперебойность работы лифта и своевременную его починку, то я не стану переживать за мой внешний вид, когда двери откроются.
мне хочется послать все нахуй — именно это я в своей голове и делаю, вглядываясь в мужской силуэт, стоящий надо мной.
(у бродаса были вкусные губы. сила чувствовалась даже в них)
— сядь, что уж как не родной.

- - - / / / 7 января 2018

курт знает, что он красив. он знает, что хорошо умеет работать, как словами, так и руками. знает, как многие девушки готовы были бы согласиться лечь на грязную холодную землю вместо красной ковровой дорожки, лишь бы он прошелся по ним. приблизиться к своему идолу. коснуться его самой. порой я заглядываюсь на него, точь-в-точь как и все остальные (я же ничем не лучше — так ты всегда говоришь?), и могу думать только об одном — а каким он был.
каким был этот высокий рослый молодой человек, когда ему исполнилось двадцать? а семнадцать? в нем было столько же бахвальства, как и сейчас?
курт бродас — феномен последних лет. каждая радиостанция, если хоть немного себя уважала, крутила его треки. каждая красивая девица мечтала оказаться у него в клипе. каждое важное мероприятие не проходило без него.
его звали из уважения.
меня из желания привлечь богатых мужчин. последнее попахивает лицемерием, потому что целью была не я. целью были деньги, что я могла принести.

и все эти люди, раз за разом, подобно самому великолепному курту бродасу, забывали, что деньги и есть я.
лучшая моя сила заключается в них.

я чувствую его взгляды на себе — непривычно другие, почти животные взгляды. что, наконец, меня разглядел? теперь догадываешься, почему я пользуюсь такой популярностью? как же забавно вышло, все-таки, он подкатил ко мне назло моему недопарню, а в итоге сам вляпался по самое не хочу, и это все из-за обиды, что какая-то "дешевая шмара" (уверена, таковой он меня и считает) посмела ему (!!!великому!!!) отказать. зачитывая вслух его имя и имитируя искреннюю радость (ладно, стоит признаться, что я и правда была за него рада), мне приходится сдержать смешки, потому что хочет звонко и во весь голос прямо со сцены смеяться.

курт и понты = любовь на веки вечные.
курт и джованна = тоже понты.
сечешь, продолжение этой формулы? мы могли бы тоже стать = на веки вечные. только вместо любви, я бы выбрала чистый выдержанный без примесей хейт.
все равно эта эмоция выходит у нас с тобой гораздо лучше.

я смотрю на него удивленно и слегка недовольно, когда он просит составить ему компанию в объявлении номинации. это мило и странно, впрочем, в последнее время все, что связано с куртом, мило и странно. у меня найдется в припасе около сотни вопросов, но ответа ни на один не последует — это читается по каждому его жесту и решению, принимаемым им.
ну же, к чему постоянно ждать, пока судьба столкнет нас  в очередной раз. иногда мне искренне кажется, что она свела нас для того, чтобы глянуть, кто выживет, и какой взрыв получится при еще одном соприкосновении.
мы будем водородной бомбой, разлетевшейся по всему голливуду, разъевшая своими ядовитыми газами кожу людей, и ничего от всех, включая нас самих, не останется, кроме парочки обуглевшихся костей.

нам не устроят похорон и не положат в гроб. таких тварей как мы обычно находят после в сточных канавах.
я буду точно в одной из них.

мы спускаемся, и дальше нас ждет несчастное afterparty, где я вдруг осознаю, что мне нечего говорить.

- - - / / / afterparty

мои пальцы смыкаются на его плечах быстрее, чем он может ожидать этого. я нарочито делала вид, будто бы не имею к нему никакого отношения предыдущие минут сорок, тщательно избегая любых пересечений, и все ради того, чтобы наконец подобрать парочку нужных слов.

[float=right] { - - - там, де нiч, де туман i моря - - - }

/ / / / /
я була не твоя i твоя
[/float] я веду его за собой, не давай даже попыток к сопротивлению, но в отличие от всего, что бывало раньше, моя хватка не мертвая и не причиняет боли, я скорее заигрываю с ним (создаю упорно такую видимость... или не создаю?), чем пытаюсь убить.
— я тебе кое-что задолжала, — мы оказываемся на диванчике немного поодаль от других, но я замечаю, что они все равно провожают нас своими любопытными зоркими взглядами. oh, whatever.
мы обломали планы многим, кто тащился по нему или же по мне — попытаться отнять девушку у самого курта бродаса, попытаться к ней подкатить, сделать парочку похабных комплиментов теперь не представлялось возможным, да и разве посмотрит она на кого-либо еще?
я тоже думала: а посмотрю ли я на кого-нибудь еще?
— например, искреннее спасибо. ты мне правда очень помог, — сколько бы удивлен он ни был, я говорю искренне и говорю без попыток спрятать в благодарности сарказм. если бы не вдруг оказавшийся там бродас, решивший пожертвовать для меня свой пиджак, неизвестно, чем бы все кончилось.
ну, помимо моего поголовного позора, подъебов со стороны прессы и семьи, а еще чрезмерно довольного лица той суки, размазать которую должна была я, а не наоборот, — и поэтому, — наклоняюсь немного ближе к нему, — спасибо тебе, — и касаюсь губами щеки его щеки.
из отравленных чувств только приятное покалывание внутри.
это хуево.
у джо прады такого не может быть.

«жаркая калифорния, солнечная, яркая и такая дурманящая — это все джо. это джо, рассекающая на новом порше или бугатти по городу; это все джо, пьющая дорогое вино прямо с горла в платье за тысячи долларов; это джо, улыбающаяся с экранов ваших телевизоров и телефонов, или прямо напротив, или же сжимающая ваше горло своими когтями. дерзкая, слишком хорошая шлюха джо».

дерьмо начинается прямо здесь. я сижу на заднем сиденье шикарного ламборгини и раскуриваю трубку мира вместе с фешенебальными лицами нашей округи. мне восемнадцать, и они оба мечтают, как завалят меня прямо тут через полтора-два часа. на мне полосатый топик от ив сен лорана и кожаная юбка с глубокими разрезами от кензо — я выгляжу не просто как потаскуха, а потаскуха высшего класса. мне нравится, им тоже — мы нашли общий язык.
мы находим общий язык, когда я делаю вид, будто  не понимаю, о чем они ведут речь и втыкаю парочку фраз невпопад (словно бы эпоха ренессанса так сложна для восприятия), а после мило шучу о законах физики, не уложившихся в моей голове. они твердо убеждены, что производят на меня впечатление самых одухотворенных мужчин в мире, но все, в чем убеждена я — что повеселюсь.
мне плевать, что будет дальше, потому что будет так, как я захочу.
их — пока не хочу.

---

хочешь поговорить обо мне? давай поговорим обо мне. можешь устроиться поудобнее, расстегнуть парочку первых пуговиц на рубашке, закатать рукава, потому что мне насрать на твои дорогущие запонки, и раскинуться с ногами на старом диване. можешь курить так, как будто больше ничего в этой жизни и не умеешь, и принимать звонки, словно бы я не веду свою речь. мне наплевать, я все равно буду продолжать говорить, потому что, по факту, ты — это лишь способ излить свою душу.
даже великая джованна хочет кому-то раскрыться.
даже она.
ну так что, мы говорим?

давай вспомним, как я хватала за волосы неугодных мне девочек классом помладше и предлагала им познакомиться с моими туфлями. протягивала вперед острые носки, пачкая их предварительно в йогурте — ну же, красотка, я жду.
я заставляла их себе подчиняться, бегать следом как собачонки и угрожала разрушить все, стоит ослушаться им меня. ничего не стоила и никем не была. это раз.
давай окунемся в старые моменты моей прекраснейшей жизни — как меня принудили к сексу в четырнадцать («малышка, все будет круто») или как курить я начала двумя днями позже. как сначала долго задыхалась и кашляла, потому что не могла научиться, н вскоре как никогда ни во что втянулась. до сих пор не могу бросить, курю и курю. это два.
давай посмотрим на моего отца — охренительно красивого не смотря на свои годы мужчину, и уверена, часть из вас думает, что я могла бы спать даже с ним. не поспорить. я бы и правда могла, но инцестом ни он, ни я не страдаем, увы. посмотрим на него и запомним одно — он не уступает, даже если это очень опасно или же нужно. ты хоть умри. это у нас будет три.
давай поговорим о типичной представительнице типичного высшего общества — обо мне, ну конечно же. я рассекаю по курортам примерно несколько раз в месяц и с удовольствием сплю с теми, кто предложит побольше бабла.
я была бы эскортницей, но не беру за это денег. я была бы шалавой — но даже сплю просто так.
кто-то поговаривает, что у джованна прада было высшее образование по специальности адвокатуры, кто-то — что она отлично умела играть на фортепиано, кто-то вспоминает балетные классы, уроки верховой езды и знание трех языков, помимо английского, но все разбивается, стоит ей надеть короткое платье.
(давай еще скажем, что отец хотел кого-то себе стоящего в ребенка, но получил меня. нерадивую, никчемную, совершенно убогую меня)
я смотрю на себя каждый день по нескольку сотен раз в зеркало, провожаю фигурой, оценивающе разглядываю каждый изъян, пытаясь понять, насколько можно считаться тогда бракованной. у меня должно было быть совершенно иное будущее — полное смысла, науки и знаний — но получилось оно.
виноватый?
я. одна только я.

мне двадцать семь — я не замужем, не имею постоянного парня (дин не считается, даже подруги в курсе, что я променяю его на кого-нибудь получше), не имею постоянной квартиры (переезды примерно каждые полгода и еще по паре месяцев в разных отелях) и, в принципе, не обладаю ничем неизменным. я боюсь константы, как боялась ее на уроках алгебры и избегала каждый раз, стоило мне с ней столкнуться. я бежала от серьезных отношений (максимальные длились полгода), даже если они были с друзьями (меняла знакомых каждые месяцев семь) и в итоге не смогла удержаться ни на одной работе. прада-старший перестал закатывать глаза после пятой попытки, а миссис прада меня никогда и не волновала толком.
ощущение, будто все плывет мимо, лишь укреплялось день ото дня, но я им ни с кем не делилась. это страшно, знаете ли, признаваться — что со всеми деньгами, что у тебя есть, ты все равно никто.
никто.
я не хочу думать, что дорогая сумочка по имени джованна прада останется в памяти у людей навсегда. та, что саму себя свела до аксессуара, который может позволить себе далеко не каждый, но ведь может. как оказалось, один на сто.
(до следующих сто просто не подошла очередь)
(пожалуйста, забронируйте место немного позже)

сначала я встречаюсь с бизнесменами — все по классике, они идут после мажориков со школы и колледжа. я даю им заплатить за себя в баре, хотя могла бы позволить заплатить за всех, кто пил там в тот вечер. я сплю с ними, слушая что-то об их аналитике, о трейдерах и мыслях о бирже, но потом понимаю, что одних их становится мало.
отец говорит, что я могла бы хотеть большего, чем быть содержанкой с более или менее обеспеченным хуем рядом, на что я бросаю, что мне все равно.
мы предельно честны друг с другом — я готова выдать список всех, с кем спала и кому позволяла провожать себя, естественно, дома до самого утра. он предъявляет мне счета за новых подружек — мы обсуждаем и выявляем лучших.
все в выигрыше.
все, кроме меня.

почему?
что же, ведь джованна должна идти идеальной походкой. джованна должна идеально улыбаться в каждую фотокамеру, что вдруг направляется на нее. джованна должна вести идеальный инстаграм, идеально остроумный твиттер и идеальную жизнь, которой завидует каждый.
джованна крайне повезло: богатые родители и совершеннейшее лицо, в которое даже хирургам не нужно было вмешаться.
вот только меня от этой самой джованны тошнит.
меня тошнит, когда я шлю воздушный поцелуй своему отражению и выбираю лучшее платье; тошнит, когда дин трезвонит на телефон, давая понять, что подъехал; тошнит, когда мы едем на очередную светскую пати, и мне нужно быть рядом.
но самое смешное, что меня тошнит от себя.

все начинается совсем по-идиотски и глупому, как обычно бывает: много денег — мало внимания. ты бежишь следом за матерью, прося ее остаться и не уезжать, но она сваливает за горизонтом и даже не смеет возвращаться. сначала рыдания — типичная реакция маленькой девочки – после злость и принятие.
мне сложно было свыкнуться с мыслью, что ее не будет более рядом.
мне сложно было принять тот факт, что я ей не нужна.
удивительно, но за сестер я так не переживала. она отвечала им, иногда писала, иногда даже звала к себе. меня — никогда.
наверное, если бы не это, жизнь была бы куда проще. и я бы не старалась стать такой отчаянной высокопрофессиональной шлюхой. но стала. мам, лови от меня привет.
(дайте мне повинить того, кого больше со мною нет)

я усиленно старалась привлечь внимание. до сих пор стараюсь. громко смеюсь на мероприятиях, нежно касаюсь плеч женатых мужчин, улыбаюсь так, будто готова на любые свершения, какие только меня попросишь. мамочка, на фотографиях ты выглядела примерно так же, я стараюсь скопировать все с тебя. отец закатывает глаза, когда я обсуждаю с ним новое платье от диор или же зухара мурада — старшенькой прада полагается все только самое лучшее — но потакает мне, потому что видит огонь в глазах.
порою папа, откидывая газету обратно на журнальный столик и наклоняясь вперед так, что очки немного съезжают вниз по переносице, спрашивает меня немного хмуро и задумчиво, почему я не прекращаю.
мне страшно ему признаваться: я не знаю, как.

я не знаю, как.

но.

джованна прада никогда не выйдет замуж, никогда никого не полюбит и никогда не будет одна. эти три вещи, которые я знала с пятнадцати лет. знала, когда мужчины начали провожать взглядом едва округлившиеся формы, знала, когда почувствовала, что тебя могут предать, и знала, увидев счет в банке на свое имя.
джованна прада не должна грустить. просто потому, что в высшем обществе все свои депрессивные наклонности принято скрывать антидепрессантами и травой, дабы лишний раз никто ничего не заметил. дурной тон, вульгарность, пошлость, которая не котируется как валюта. тебя никто не станет приобретать, порти ты всем настроение. это сразу же без раздумий «адьес, детка. можно следующий экземпляр?»
но если ты диковинный зверек, коим и была я всю свою жизнь, они будут посматривать, но бояться.
бояться, но хотеть, все-таки, тобой обладать.

все такое сумасшедшее в последние дни, будто не настоящее, а облитое флуоресцентной краской для отвлечения внимания или попытки ослепить глаза. я пробираюсь наощупь: руками опираюсь о шероховатые стены и позволяю им себя вести. отец бы громко рассмеялся, опиши я ему свое состояние все эти последние дни, но они остаются только со мной.
я боюсь им признаваться.

у эми почти двадцать четыре на семь висит мой телефон. в попытках догнать происходящее и отвлечься — нежась на жарком солнышке на мальдивах и прыгая с разбегу в теплые манящие волны — я не реагирую ни на звонки, ни на смс, и каждую ее фразу, подтверждающую существование прочего мира, отметаю, словно бы разговор ведется совсем не со мной.
она говорит об успехе vogue c нами на обложке, о том, как нас без конца упоминали в инстаграме и твиттере, и как много гифок стало появляться с нашими лицами на тумблере, полностью подчиняя людей нам.
но я, танцуя ламбаду на обжигающем белом песочке и попивая коктейль за коктейлем, просто киваю.
мне глубоко наплевать.
(мыслям не надо об этом знать)

---

— ты такой душка, что я сейчас заблюю свой пол, бродас, окстись, — поток льющегося говна из его рта не прекращается, трубка кладется сразу же после его пресловутого bye и швыряется на постель. интересно, в банках вместе с выдачей налички или кредитных карточек не хотят проверять людей на количество долбоебизма? может, тогда он хотя бы для вида строил из себя более адекватного человека.

сделать вдох. потом выдох.
потом посмотреть в окно.

нет, я не поеду в париж.
джоанна, во-первых, не бежит по первому зову мужчин — спасибо, уже хватило.
во-вторых, имеет свои планы, расписанные на много недель вперед. у меня должна быть парочка важных встреч, фотосессия, поездка в милан для того, чтобы поговорить с редактором vogue italy, и в париже никто меня не интересует до такой степени, чтобы вдруг оказываться там.
никто.
я чувствую, как мысли систематически соскакивают на курта обратно.
нет, я не поеду в париж.

вот же блять.

сложно сказать, что именно переменило отношение к нему, хотя и хотелось бы сообщить, что это просто от давно не происходящей качественной ебли в моей жизни. вот курт бродас — конченый еблан,  что не умеет держать свои руки при себе и  сдавливает девушкам горло (причем, не так, как этого бы им и хотелось), а вот — протягивает пиджак, который позволяет вполне достойно выйти из говняно сложившейся ситуации.
вот он — хамит и говорит с тобой, как чмо последнее из-под забора, что только раскрыло глаза после пьянки длиной в неделю минимум, а вот — немного смущается даже, когда вы оказываетесь дома наедине. ну или в лифте. ну или еще что.

я закатываю свои глаза, пока скроллю ленту в инсте по хэштегу нашей парочки и смеюсь с идей, возникающих в голове фанатов. на деле, это забавно — я не модель, не актриса и не какая-то толком медийная личность, просто у меня фотогеничное лицо и отменное чувство стиля. а, ну и неплохой вкус в мужиках, потому что даже самые дерьмовые из них всегда были теми, за кем готовы были пойти миллионы.
с дином я, кстати, все-таки проебалась. с бродасом еще даже не знаю. зачатки интеллекта в его голове пока что присутствуют, но это — только пока.
как там говорят? дальше — больше? уверена, он сумеет меня еще не раз разочаровать. 

в последнее время его присутствие стало более терпимым, чем раньше. иной раз мы могли проговорить около часа до его концерта, а после он делился своими впечатлениями от выступления. я рассказывала ему о том, какую дичь устроила эм и скидывала фотографии происходящего в городе, делилась своими деловыми предложениями, потому что вдруг его мнение оказывалось вполне так здравым и рассудительным, и даже (господи, прости) как-то ляпнула, что хотела бы вернуться в юриспруденцию.

быть светской львицей и селебрити, сверкающей на красных дорожках — забавно и весело, но моментами ужасно надоедало и изматывало, заставляло прямо смотреть в глаза грязи, и не то, чтобы джоанна прада была неженкой, но, блять, иногда так хотелось побыть  невинным цветочком.
когда отец трепал меня по плечу, я знаю, что он имел в виду и говорил сам себе в голове.
знала. потому что сама думала так же.

отцовские документы лежат рядом, предвещая увлекательную ночь. я закуриваю сигарету, откидываю назад голову и смотрю в панорамное окно.
город светится безумно красиво.

интересно, эйфелева башня правда видна из любой точки парижа?

- - - / / / декабрь 2017

смотреть на тебя, не зная, что я увижу в следующий раз.

будешь ли ты злиться или радоваться; будешь ли потерянным или найденным; будешь ли ты агрессивным, диким, жестоким или испуганным, заплутавшим и твёрдым?

я не лезу к тебе под все эти слои, я не решаюсь снять ни одну маску.
вдруг это намордники, бродас?
вдруг ты защищаешь не себя, а других?

мы находимся в кульминации, я чувствую нас в кульминации. и лифт — это просто коробка, в которой оказались опасные для смешения химические элементы. в симбиозе мы дадим взрыв, и я делаю от тебя несколько шагов назад, ты — повторяешь то же, и мы знаем: нам нельзя соприкасаться, нам нельзя соприкасаться,

нам нельзя.
но отчего-то так сильно хочется.

я не вижу твоих глаз, когда даже пытаюсь исподлобья найти их. они блуждают по темноте вокруг, не решаясь (?) остановиться на мне, в поиске то ли ответов, то ли чего-то более интересного, чем я. у меня в голове вопросов как рой пчел — несметное количество — но бог с ними и бог с тобой, потому что мне кажется, что его участие тебе бы сейчас не помешало.
сейчас и после.
кто-то, кто мог бы протянуть тебе руку, когда ты в ней нуждаешься, даже когда не признаешь.
я правда рассчитывала на что-то с твоей стороны более зрелое и адекватное. знаешь, пусть я и играю постоянно, мне надоело играть. играть с людьми, эмоциями, играть в эти роли, где надо соответствовать навешанным на тебя ярлыкам. мне хочется громко вздохнуть и осесть на пол, сообщив:
джоанна прада любит курить, громко неприлично смеяться, крепкие напитки, долгий сон и мужчин, которые умеют говорить. и пусть нас с тобой ничего не связывает, но разве мы не могли бы сотрудничать? например, относиться друг к другу как к  коллегам, которые выполняют один проект и хотят достичь высоких результатов, и они готовы устраивать мозговые штурмы и открытые друг с другом диалоги, чтобы выявить все имеющиеся слабые места в доспехах и избавиться от них.

но мы решили идти по другому пути.
пафоса, лжи и интриг. блять, как меня от него тошнит. неужели тебя нет?

я откидываю назад голову, упираясь макушкой в холодную стену лифта и пытаясь различить детали на его потолке. странно, что он не зеркальный, потому что крутые здания любят делать именно такие, но при этом — спасибо, потому что смотреть сейчас на себя мне не было бы под силу.
иногда я бросаю взгляды в твою сторону, чтобы увидеть длинные вытянутые неподалеку ноги. ты все-таки сел, хотя не хотел совсем этого делать. если это — вынужденная мера, то поцелуй — тоже был таковой? даже в шестнадцать меня не выбивали из колеи чьи-то попытки соприкоснуться, поэтому это была пустая попытка, бродас.
пустая. запомни это.
такая же пустая, как твой пафос или же моя стать. мы — оголенные провода с ничего не значащим бэкраундом.

я вижу, как у тебя немного потрясываются руки. сначала приходится щуриться, чтобы различить едва заметные движения, а после попытаться скрыть удивленное выражение на лице. ты нервничаешь? или боишься? или злишься? немного увеличить еще расстояние между нами — шея все еще помнит твои пальцы на ней. сглотнуть, закрыть глаза, открыть снова — пальцы уже в порядке. ты хорошо умеешь контролировать себя, курт, мои поздравления.
жаль только, что контроль не приносит ожидаемой радости.

твоя маска номер один — похуизм.
самая главная и самая жесткая. сорвать ее — значит почти сразу стянуть следующие. как падают домино, стоит задеть первую плашку, так и твои намордники полетят вниз, если я потяну за эту. но мои ногти лишь впиваются в собственные ладони, потому что рядом с тобой я испытываю
[indent] что-то животное
[indent]  [indent] странное
[indent]  [indent]  [indent] непонятное
[indent]  [indent]  [indent]  [indent]  почти болезненное.
[indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] [indent] (страсть?)
— если я здесь подохну, то умру хотя бы с красивыми яркими заголовками, да и твое тело, лежащее рядом, тоже добавит красок, —  пожимаю плечами, разгуливая ладонью по складкам куртки под собой, — не такой уж плохой вариант, а?
наверное, потому, что мне все равно никуда от тебя здесь не деться.
на язык просится шуточка — когда они нас найдут и обнаружат, что я умерла, задохнувшись, хорошо, что они не будут знать, как ты один раз чуть не придушил меня.

или же это не шуточка.

— ха-ха, — на слова о шмоте, — как раз-таки наоборот: у меня так много этого ультрабрендового говна, что я могу себе позволить разбрасываться им, — посмотреть на тебя, — как ты не догадался.
мне плевать на эти вещи, потому что это всего лишь вещи. и потому, что я вряд ли заработала на хоть одну из них.
они не мои, курт.
мне не хочется заботиться о них или переживать, или бояться. они не принадлежат мне. появившись просто так, просто так в один день и уйдут. и ты тоже уйдешь. и эми. потому что с джоанной прада рядом люди пребывают ровно столько, сколько можно с неё брать: эмоций, ресурсов, успеха, популярности, сил.

я же бездонный колодец.

» так набирай.

— ты так говоришь обо мне, как будто что-то реально знаешь, — приподнять бровь, будто бы он способен что-то увидеть и пытаться разглядеть его лицо сквозь темноту, — типа 'ох вау давай я раздвину перед тобой ноги', да? этот стафф? ну да. ноги я и правда раздвигаю легко, но это потому, что так удобнее, — смех выходит немного колким, — а еще в сексе как-то проще не лгать. да и мне редко в нем лгут. — молчание — попробуй как-нибудь.
это даже может быть смешным.

я хочу спросить его, как много и часто случаются такие вспышки гнева и какая я по счету, чья шея оказалась почти под гильотиной. если он скажет первая, не поверю, потому что, кам он, я, конечно, та еще талантливая девочка, но не до такой степени, чтобы вдруг стать у него number one в такой хуевейшей номинации. но я молчу, потому что предпочитаю к этому не возвращаться. чем меньше провоцировать — тем лучше.
я все ещё хочу жить.

я всё ещё испытываю маленький соблазн попытаться его понять, и не хочу задаваться вопросами, почему. слишком долго лезть и слишком усиленно рыть.
мой колодец к этому не готов.
к его намордникам — тоже.

вдруг возникший косяк в его руке резко поднимает настроение где-то баллов на десять. я даже не могу скрыть свое протяженное 'wooooow', потому что испытываю облегчение. но не могу не удивиться, и он это замечает. на его замечание о долгой фотосессии, начинаю смеяться. о да. это точно стиль курта бродаса.
— буду.
и прикладывая косяк во рту и вдыхая дым, я начинаю понимать, что, может быть, в чем-то мы и сойдемся.

например, в дыму.
— а чем может удивить 'весь из себя такой охуенный курт бродас'? ну, кроме постоянного хамства и грубости. этим ты уже произвел неизгладимое впечатление, можешь поверить, — выдыхаешь немного дым — и все становится лучше.
— ты симпатичнее, когда на тебя смотришь под травкой, — комментарий сам вырывается из груди, прежде чем я хоть наполовину осознаю, что это значит, — и боковым зрением. интересно, что будет, если смотреть на тебя под кислотой? может, твои подружки были обдолбанны, когда с тобой связывались?
или же нет.

или им просто не нужно было бояться тебя.

я поворачиваюсь к тебе полностью. вот ты передо мной полностью. мне нужно бояться тебя, и я боюсь, но при этом
[indent] мои пальцы подрагивают
[indent]  [indent] потому что они хотят расстегнуть ремни на наморднике.
[indent]  [indent]  [indent] кажется, я нашла способ, как убить себя через тебя.

/ / / 7 января, конец афтепати

будто бы вызывать в нем чувство неловкости. словно бы снова оказываться в том знаменательном лифте. у него не дрожат руки, он выдает очередную глупую колкость, но вместо злобы или обиды я испытываю торжествующее ощущение выигрыша. как будто я ему нравлюсь.
как будто он что-то чувствует.
и это чувство пугает его, отталкивает и смущает. а я все еще здесь. и мне все еще так любопытно, что будет дальше. словно бы не я проживаю эту жизнь, и не мои поступки определяют ко мне отношение.
в последние дни бродаса так много. в последнее время — тем более. невычленяемый и не способный дать возможность от него абстрагироваться, настигающий вновь и вновь.
мы не сходимся. эми может говорить что угодно, vogue может утверждать что угодно, фанаты, журналисты и инста — но мы не сходимся. несовместимые. опасные элементы.
[indent] (взрыву быть)
я не обижаюсь на то, что он говорит, пожимаю плечами и ухожу после — болтать со старыми знакомыми, выслушивать удивительные возгласы в наш с куртом адрес и шутить на эту тему, ведь из правды мне нечего им сказать. дэниэл кладет руки на мои плечи в надежде сократить между нами дистанцию, я улыбаюсь ему, убирая с себя его пальцы. дело не в курте.
я просто не хочу, чтобы меня сейчас трогали.

вечер проходит.
а когда я пытаюсь найти эми, ее нигде нет.
- - -
сидя позади курта в машине, мне хочется только молчать.

усталость валится на плечи тяжелым ворохом мешков и заставляет хотеть просто лечь. я сижу ровно буквально первую минуту, что он на меня смотрит в зеркало заднего вида, а потом, ничего не говоря, опускаюсь в горизонтальное положение, пока ноги в высоких туфлях остаются стоять на дне тачки.
да, эми съебалась в неизвестном мне направлении, лишила ключей и не отвечает на звонки.
да, курт мне ничем не обязан и вообще может выволочь меня из своего автомобиля за локоть, выбросив на улицу.
да.
но если он так сделает, начнется снова визг и крик, а папарацци и журналисты не упустят такую восхитительную возможность вылить еще одни помои на наши лица. и пусть он уже проебался пару раз, сделав неверные выборы, в этот раз — думаю — он поступит правильно.
правильно для наших с ним репутаций.
но не для нас.

мы движемся молча, пока я разглядываю перевернутые изображения в окне, светящиеся яркими красками, и иногда обращаю внимание на его широкие плечи, а еще смешно взъерошенные волосы, которые, на его взгляд, лежат идеально. я испытываю какое-то дикое желание подскочить и наворотить у него на голове птичье гнездо, всколыхнуть все и потом убежать, мелко нашкодив, но при этом мне так тяжело отчего-то на душе, что я ничего не делаю. не произношу ни слова. не пытаюсь его привлечь.
че там он сказал? ах да, у него даже не встанет. не позавидую реальным подружкам бродаса — столько комплексов останется после него, столько неловкости.
я хочу сказать ему: пошел ты.
я хочу сказать: ты, блять, даже не знаешь, каково это, когда тебя пытаются выебать с четырнадцати.
хочу сказать: на меня встает у всех, потому что вы ебаные извращенцы, а не люди.

но я ничего не скажу.