(я бы хотела тебя не любить
но разве это возможно?)

я оказываюсь в какой-то пизде — между стенкой и сидом, старающимся сказать что-то соблазнительное мне на ухо. я киваю, судорожно пытаясь продумать пути отступления, его руки обхватывают меня с двух сторон, и неожиданно протрезвевший мозг пытается понять, какого хуя я вообще в таком положении могла оказаться.
все, что я помню — как посылаю кири нахер, вылетая из нашей квартиры и на бегу обувая туфли. я устала ругаться и видеть его то ли здесь, то ли ли где-то еще.
это его состояние — полное отключение от реальности, исключительно алкоголь, сигареты и книги — было убийственным и тяжелым каждый раз.

я помню, как в первый раз останавливаюсь напротив него и вслушиваюсь во все, что он говорит. он несет какую-то дичь, но так красиво умеет это сделать, что уйти невозможно. если бы кто-нибудь мне сказал, что я поведусь на самого пиздаболистого парня в кёльне вместо всех тех, с кем танцевала или могла бы, то не поверила бы ни за что.

я хочу, чтобы он был рядом со мной, и глядя на меня, видел только меня напротив, а не образы, требующиеся перенести в книгу.

с кири было сложно. иногда настолько, что я ломала вещи, дабы привлечь его внимание к себе, позволяя после ломать и меня следом. с ним было сложно, но слишком хорошо при этом. я позволяла ему всё, кроме других баб, естественно. стоило отдать ему должное — их было не так уж много.
зато этого он не позволял мне.

мутить с писателем, который может лить в уши более двух часов подряд, выкуривая сигарету за сигаретой и рассматривая трещины на потолке, было романтичным когда-то. было забавным, закинув на него ноги и взъерошивая его вечно не уложенные волосы, рассуждать о великом, глубоком и жутком, чтобы после почувствовать привкус пива, что он только что пил, на своих губах.
было страшно, когда в первый раз его полностью  в дерьмо пьяный мозг позволил скрутить мне руки и примерно в таком положении выебать на постели после. не то, чтобы от последнего я была против, но само сочетание было немного пугающим для меня.

пальцами берусь за ворот рубашки, — отвали, сид, — и грубо отталкиваю его от себя. пьяное тело поддается, но после начать хочет рыпаться. я ретируюсь, пока могу.
— ты не быстро ли валишь, зой?
— в самый раз.
иногда на меня накатывает паника — просто как старая привычка, возвращающаяся снова и снова, почему каждый раз я оказываюсь  в обществе пьяных обмудков, позволяя им спаивать себя. почему я прихожу в квартиру, надеясь, что плэтт будет трезвым, и не находя его таковым, сваливаю к другим.
предки бы сейчас громко рассмеялись, потому что такими же, как и он, были они.
(ложь, кири меня хотя бы любил)
-------------------
блять.
кири снова пьян и снова смотрит на меня так, как будто я перетрахала каждого соседа в нашем квартале. у него играют жевалки, несет алкоголем за сотню метров и в глазах то ли черти, то ли что хуже — я с трудом могу разобраться.
но вместо приветствий или прощаний, вместо того, чтобы покрыть его матом или сделать вид, будто бы я зла (а я реально, блять зла, сколько уже можно пить и истерить, что ты не можешь ничего написать?), прохожу мимо, стягивая высокие туфли и бросая клатч где-то рядом.
меня не было дома, если эту хату можно назвать таким словом, около восьми часов, и за это время я успела нахуяриться и протрезветь. с плэттом же так не вышло.
он был так же пьян, как и когда я вылетела отсюда, не выдержав этого давления рядом.
разве что стал озлобленнее, но мне как-то насрать.

я игнорирую его присутствие. открываю дверь в спальню, расстегивая молнию на платье и снимая его с себя. сегодня вечером я выслушала около десяти подкатов и не могла понять, почему, ебаныйврот, не могу забить и свалить к кому-нибудь еще.
почему я остаюсь здесь again and again, выливаю его бухло, получаю леща, иду за новым, попеременно шля его в эротическое далекое, но прикуриваю ему сигареты, когда он просит, и с утра приношу таблетку анальгина, как будто иначе не может быть.
то ли у меня синдром девочки-отпизди-меня-пожалуйста-а-я-буду-тебя-любить, то ли в детстве меня родители успели не раз уронить на пол.
я всю жизнь живу с алкашами. кири был далеко не первым из них.
(пожалуйста, будь последним. я хочу их отпустить)

— ну что? — мы стоим напротив друг друга. плэтт и я. гений и богиня, блять, прямо из произведения олдоса хаксли. я вглядываюсь в черты его лица, которые мне так безумно хочется разгладить. не будь он сейчас в таком гребаном агрессивном настроении и не беси меня все последние дни, то взяла бы за руку и завела в душ. его стоило хорошенько умыть и освежить, потому что на данный момент его вид был далеко не самым лучшим.
моя фигура пропадает за дверцей шкафа (я слышу, как скрипят его зубы), руки быстро ищут сорочку, которую так хотелось поскорее на себя надеть.
если он собирается и дальше играть в молчанку и копить в себе все это дерьмецо, то пусть спит на диване, а я с радостью займу всю постель.

могу даже предвосхитить его претензии в мой адрес — ты флиртовала/играла/соблазняла, ты давала к себе прикасаться, ты в принципе свалила куда-то неизвестно куда и не поставила меня в известность.
да. я это сделала. да.
почти все из этого из списка за исключением двух жалких пунктов, я реально сделала и не сильно-то гнушаюсь муками совести. говоря откровенно, ей вообще похер, она давно забила на тебя и меня, и наши больные проблематичные отношения.
(иногда я не знаю, нужна ли тебе вообще. иногда я чувствую, что лишняя рядом.)
хочешь меня отпиздить? ну попробуй, валяй.
я хотя бы вернулась.
а ты бываешь всегда где-то там.

МАЛЬВИНА ОДЛИ, 26
24.04.1992	сан-франциско	битое сердце
х х х х поговорим о тебе? ты боишься признаваться людям, что умеешь быть разной, и предпочитаешь ту самую плоскую девочку с обложки любимого маминого журнала — все что угодно, чтобы тебя, наконец, похвалили. ты ненавидишь саму себя за трусость признаться, что тебе не хочется им подчиняться дальше, но каждый раз послушно бегаешь как собачонка по их приказам, оглядываясь назад, лишь бы не осталось от гадких и грязных мыслей следа. ты  так панически боишься, что однажды кто-то откроет твоим родителям глазам, что ты сама откроешь глаза и осознаешь свою омерзительность, что не позволяешь себе даже задуматься об этом. но мысли все равно лезут в голову, моллс, пока ты несешься вперед и извиваешься, падая на землю, подобно змее, чтобы не удалось тебя поймать, ты все равно падаешь. падаешь. падаешь. так хотелось быть  гордостью для семьи одли — каково осознавать, что являешься грядущим их главным разочарованием в жизни? //// молли (мальвина) одли закатывает газа, когда старушка в очереди три часа выковыривает из своего кошелька мелочь, — неужели нельзя побыстрее? — в ней ни жалости, ни сочувствия, ни уважения к старшим. кто-то больно бьет ее под лопатки, но она не сгинается даже — слишком много чести тем, кто ее не заслуживает ни капли. молли (мальвина) одли выполняет каждый наказ своего отца — надевает платья нужной длины и не говорит, пока он не кивает ей, подавая знак. она улыбается всем мужчинам (естественно, всем тем, у кого хорошие счета в банках), кто появляется у них дома, и даже собственноручно наливает им чай. декольте у нее немного больше, чем требуется. так тоже ей сказал папа. молли (мальвина) одли лежит на атласных подушках в шелковой сорочке и перебирает собственные рассыпавшиеся по постели волосы, она теряет волосок за волоском из-за стресса и нервов — ей нельзя говорить об этом совсем никому. иначе ее засмеют. и заклюют. у молли красивые длинные пальцы и длинные светлые волосы — она никогда не красится и не спорит с родителями, потому что хочет быть их мечтой. она выполняет все ей сказанное, послушно кивает, учится на износ, не жалея ни себя, ни других, систематически оборачиваясь назад на их взгляды в надежде, что хоть раз они будут ею гордиться. молли обожает американские песни и французские комедии, итальянскую кухню и русских людей, которые встречаются с ней в университете, но когда она пытается быть с кем-то милой, отец недовольно выдыхает где-то на задворках ее отчаявшегося мозга. «если с них нечего взять, то тебе они и не нужны». молли называется маль-ви-ной, и под таким ником живет в интернете, будто бы это реальная жизнь. _ _ _ _ _ _ «ты такая красивая, когда улыбаешься, почему делаешь это так редко?», «знаешь, я бы хотел встретиться с тобой»,  «я заплачу, может быть, ты подумаешь?» _ _ _ _ _ _ очаровательная мальвина смешно хмурит носик и капризно надувает губки — это единственное, что позволяется родителями делать ей из неодобрительных реакций. она должна потакать старшему брату и быть милашкой с младшим, а помимо них — еще и с гостями. иногда ей кажется, что вся эта засахаренная реальность застрянет у нее в зубах и покроется отвратительной желтой коркой, по итогу, заставив ее задохнуться — ей и самой этого хочется — лишь бы отсюда сбежать. и она сбегает. когда ее пальцы судорожно набирают текст на одном из сайтов знакомств и она соглашается поговорить с камерой. впервые ей разрешают делать всё, и впервые не говорят, как именно это всё должно выглядеть. ей всего лишь семнадцать, но она не чувствует себя гадкой, извращенной или противной. ей позволяют, пусть и на час, но быть собой. молли такую возможность никогда не упустит. \ ей говорят, что сын папиного брата — бэн — не стоит и гроша, вложенного в него родителями — он слишком импульсивен и слишком самодоволен для их фамилии. молли кивает, разглядывая свое отражение в зеркале — («я думал сегодня ночью лишь о тебе») — и ничего не говорит матушке о том, что ей нравится этим он. ему хотя бы не приходится лгать — отправляется неизвестному сообщение — как каждый день мне. они не поддерживают с бэном никаких контактов — ее убьют, если об этом узнают, но мысленно она шлет ему свою поддержку. пусть истинным будет хотя бы один из них. однажды она слышит, разбивающее мир на части, «мальвина!» прямо в холле своего университета. ей уже двадцать один — все случилось тремя месяцами ранее — и старается исчезнуть как можно быстрее за углом, делая вид, что не знает, кого зовут. господи, нет. нет. нет. нет! стук каблуков превращается в один непрекращающийся вой сирены в ее голове, кто-то неожиданно подлетает, и рука, опустившаяся на ее плечо — самая тяжелая из всех, когда-либо ее касавшиеся. — здесь нет никакой мальвины, отъебись это будет первое слово откровенного неуважения, что вырывается из ее рта. последним, к сожалению, уже не сможет быть. молли одли возвращается к урокам, но трясущиеся коленки остаются воспоминанием — ее кто-то узнал, ее кто-то узнал. тебя кто-то узнал. _______________________________________
гетеро		emma roberts

ты знаешь, меня адски заебало быть жертвой.

где-то в бронксе в одной из квартир загаженного переулка дебора делает шаг назад, не сводя взгляда, с мужа напротив. делает один за другим, чтобы попытаться увеличить между ними расстояние, которое он вот-вот сведет до минимума, стоит ей наткнуться на дверь или стенку, или еще что-нибудь, что встанет на пути.
она должна была понимать, с кем связывается, но искренне верила во все, что ей о нем говорили; себе верила (ну что за дура).
→ о да, он замечательный!
→ он такой забавный, когда ревнует!
→ мне нравится, что он так обо мне заботится (считай: терроризирует).
дебора проебалась. проебалась просто фантастически и по всем параметрам, а теперь все, что у нее остается, это —

он должен был быть со мной честным.
—
вот, что думает дебора, когда первый раз получает пару ударов наотмашь по лицу; когда ее голова отскакивает назад, будто не держится на шее, и бьется об холодную стенку их обшарпанной квартиры; когда чувствует его жесткие руки, покрытые мозолями и волдырями, на горле, угрожающие вот-вот сдавить его окончательно; когда она с трудом способна вдохнуть воздух, потому что грудь передавило от острой боли.

он угрожает, что убьет ее, когда выйдет.

дебора сжимает трубку телефона сильнее, вжимаясь в бортик ванной, вызывая полицию.

он угрожает, что от нее ничего не останется, даже костей, чтобы их можно было похоронить, вот-вот вынеся дверь.

дебора называет скороговоркой их адрес, и выпрямляется во весь рост, когда он выдирает дверную ручку.

дебора помнит после только белые стены палаты, в которой просыпается спустя неизвестное количество времени. для нее есть одна новость: мужа у нее больше нет.

---

дебби врывается в мир, размахивая волосами и готовая на любые великие свершения. она искренне и очень честно занимается всем, за что берется, слушается старшего брата и не обижает родителей, потому что от этого взрослого мудозвона им и без того конкретно достается.
она отмазывает его, когда он в очередной раз где-то там проебланивается, упорно придумывает новые и новые причины для его опозданий, ночных гуляний, пьяных вылазок и даже задержаний в участке. приезжает за ним на раздолбанной отцовской машине, никогда не отчитывает и даже имеет достаточно наглости, чтобы притащить его как пару своей подруги на их выпускной.
дебби неплохо учится в школе, хотя это ее мало заботит, зато является президентом класса, посещает почти все дополнительные секции, обожает танцы и дискуссионный клуб. она говорит, что будет жить исключительно где-то в европе, ну или же свалит куда-нибудь в канаду — америка ее не устраивает, отчего матушка поджимает губы, но ничего не говорит.
дебби никогда никуда не уйдет — они все это знают, а потому позволяют ей изредка предаваться глупым мечтаниям.
она для них наивна, чиста и невинна, дебби лишь улыбается: пусть думают дальше.

'кто из нас еще будет наивным, а?'

ей хватает ума, чтобы пренебрежительное отношение скрывать за лицом безразличия или показного переживания. дебора играет роль очаровательной девчушки, сидящей в центре класса и отлично общающейся со всеми, она никого не обижает и ни с кем не ругается, потому что, знаете ли, иначе вряд ли можно стать главной звездой. и деб ею становится, сияет ярче всех, почти ослепляя, потому что вы только на нее посмотрите — великодушная и улыбчивая, забавная и смешная — ну кому только такая не понравится?
дебора себе не нравится. вот именно такая фальшивая, но иначе как-то не может, потому что родителям хватает проблем с эдисоном, а с ней все всегда должно быть проще простого.
проще простого — один парень за всю старшую школу, один парень за весь университет. никаких проблем с законом или же со школой, никаких дрязг или споров с родителями.
дебора выполняет свои обязанности совершенно.
(где-то между этим мечтает сдохнуть, забившись в угол)
потому что иначе — нельзя.

тем не менее, так не всегда.
они переезжают с эдисоном в отдельную квартиру поближе к его новому месту работы и ее университету. она слушает бесконечныерассказни о сослуживцах, как ему там нравится и сколько сил это все требует. сама сваливает с утра до самого вечера и валится с ног, когда возвращается обратно. медиа, как ей казалось сначала, далеко не самое легкое направлении, которое она могла бы выбрать. ей становится легче. потому что ни для кого не нужно быть слишком хорошей девочкой, а в университете ей надоедает строить из себя что-то лучшее, чем она является.

эдисон продолжает мудачничать, но меньше, постоянно тащит домой друзей, деб закатывает глаза и шипит ему сквозь зубы, сводя в одну линию тонкие брови, что не дай бог он притащит с собой кого-то еще... она даже и не подумает что-нибудь приготовить. и вообще, она тоже устала, голодная как собака, и могли бы что-нибудь принести из кафе, если такие заботливые! но, тем не менее, что-то да делает. они ей помогают иногда, к слову.
она к ним даже искренне прикипает, знает каждого по именам, спрашивает, как у кого дела. 
джердана тоже знает. может быть, даже слишком.

они оказываются вдвоем чаще, чем следует, но это, по итогу, ни к чему не приводит. кан закрывается в очередной раз, когда его жизнь катится в тартарары, а она устает строить из себя мать терезу, готовую спасти любого утопающего. он отталкивает ее раз за разом, и в конце концов, она принимает условия этой игры.
они расходятся, так никем друг другу и не являясь.
дебора его (не) забывает.

митчелл приходит в раз.
эдди как-то бросает ей что-то о том, что он ей не нравится, но не будет лезть, потому что его оно не касается, пока она наряжается усерднее, чем обычно, прогуливает последние пары, с трудом защищает диплом.  она слушает все эти бесконечные обещания о лучшей и прекрасной жизни, наивно (где твои глаза и мозги, дебби) верит во все ей рассказанное, а потому с возгласом радости и счастья соглашается на его предложение стать семьей.
эдди недовольно морщит нос, но даже становится шафером. (что с тобою не так, man?)

а через два с половиной года все идет по пизде.

---

я не выгляжу больше такой солнечной и яркой, как было в молодости. не выгляжу светлой, теплой и готовой обнять вас, когда вам плохо.
я начинаю утро с попытки собрать себя по честям и перестать озираться по сторонам, когда сворачиваю домой через переулки; начинаю с проверки телефона и и-мейлов на предмет угрожающих сообщений.
я мысленно прошу кого-нибудь оказаться рядом, но прекрасно осознаю, что это, скорее всего, кончится так же хуево, как кончалось до этого. новая квартира, новые данные, пес, которого, как я думала, никогда не заведу.
новые контакты. никаких старых знакомств.
смерть эдисона, тюремный срок мужа, алкоголизм на фоне стресса и постоянные сеансы у психотерапевта.
ведение передачи на телевидении, бокал вина стабильно до этого. только такси.
я все это ненавижу.
но прежде всего — себя.
а, и прошу, вместо деборы —
дебби.

посмотри на меня, марко.
я разваливаюсь по кускам, собираю себя обратно и бьюсь подобно стеклянной игрушке, которую швырнули на пол. я продолжаю замазывать тональным средством синяки и кроводпотеки, горящие памяткой на моем теле, и улыбаюсь криво и косо, потому что губы все еще треснуты.
у меня ощущение полного пиздеца, активно устроившееся на плечах, и твои ужимки и смешки мне сейчас не могут помочь.
ты делаешь шаг вперед, я отступаю назад на два, потому что, знаешь, ну.. я уже проебалась. кто знает, что не сделаю этого снова?
(я ужасно боюсь
только не уходи, пожалуйста
вдруг окончательно разобьюсь?)

---

я жду марко с чемоданами у двери своей старой квартиры, потому что он обещал заехать и помочь с переездом. меня продолжает потрясывать от свежих воспоминаний, связанных с этим местом, но не думаю, что они смогут куда-то пропасть, даже если я перееду. переминаюсь с ноги на ногу и не оборачиваюсь обратно. это все херня. это все то, что когда-то было и уже не будет.
меня ждет новое место и новые мысли, надеюсь, которые окажутся гораздо лучше предыдущих.

жертва домашнего насилия — это даже звучит убого и жалко.

однажды марко открывает рот, и я понимаю по его глазам, что он собирается начать мне сочувствовать. и прежде чем успевает произнести что-то, я закрываю его ладонью. — даже не смей, — выгляжу я совсем убитой, но это не отменяет того факта, что не хочется ничего слышать.
мне нужна пара недель (или же пара месяцев?) на восстановление, а потом я снова наполнюсь жизнью, буду сиять и блестеть, и смеяться, и веселиться, и всей той, что когда-то была до всего этого. не надо было проебываться и покрывать того, кто позволял себе поднять руку. и не надо было оставаться с ним, испугавшись, что больше некому защитить.
смерть эдди ничего не меняла (на деле меняла все, но оправдания мне, тем не менее, нет).

так вот, марко.

у меня напрягается спина, когда я слышу отдаленные шаги внизу, медленно приближающиеся ко мне.

ну здравствуй, кисуня.
примерно так проходит каждое мое знакомство с новым бокальчиком очаровательного коктейля, кто бы передо его ни ставил. улыбнуться? приветливо помахать ручкой? пообещать любовь и все остальное в наборчике следом? господь помилуй твою душу, наивный, все что угодно, только подлей чего-нибудь мне еще.
я улыбаюсь одному мальчику, делая вид, словно бы серьезно в нем могу быть заинтересована; когда он отвлекается,  начинаю второму, и он заказывает для меня шампанское подороже; смеюсь и отсаживаюсь к третьему, пока двое до этого пытаются прийти в себя. как хорошо, когда организму глубоко насрать на то, сколько всего ты можешь влить в него, и он остается если не трезвым, то мало-мальски адекватным, не смотря ни на что. (бедные мальчики пытаются осознать, что их опрокинули, но меня не в чем обвинить, потому что на деле - я не давала им никаких обещаний)
и меня абсолютно не смущает короткая юбка или косые взгляды на загорелые ноги, потому что если и раздвигать их, то явно за что-то большее.
и перед теми, кто нравится, как ни крути.
меня посчитают шлюхой, а я скажу — называйте меня продуманной, и ваше мнение меня совсем не ебет
(а ваш парень — вполне может быть)

очередной малой (они все малые до тридцати пяти) заходит в бар, и меня волнует только один вопрос: кисуня под номером четыре уже близится, или все-таки еще нет?

забавный.
пока старательно поддакиваю чуваку напротив (с маленькими ручками и очень болтливым языком — мне такие не нравятся, потому что наутро им хочется поговорить о чем-то высоком, а из высоких тем в моем рукаве разве что высота моих каблуков), забавный  проходит вглубь, садится за барную стойку, и на его лице написана скорбь всего мироздания.
нет, не так.
такое ощущение, будто бы то говно, которое должно прийтись на пару-тройку душ, сегодня пришлось на него одного. кисуни не будет, но мне искренне его жаль, потому что я, может, еще та прожженая гнида, но не душой. и цинизма во мне, по сути-то, всего с какую-то малость.
а для симпатичных еще и действуют скидки. поэтому, мне приходится немного подвинуться - чтобы на новенького открывался удобный обзор, а третий не заподозрил, что его собираются кинуть, и заказал мне чего-нибудь еще.
смешно от того, что внимание - мое все.

мне приходит на ум, как бы сейчас мог отреагировать отец на мой внешний вид и на все поведение в целом. девчонка, которая рассекала на скейте лучше всех остальных дворовых, которая никогда не связывалась с тем, с кем не следует, которая планировала будущее на юридическом, а после — где-нибудь в следовательном отделе или же со стороны обвинения в суде — сидела в настолько короткой юбке, что ей не требовалось наклоняться, чтобы приоткрыть вид на задницу, и флиртовала с каждым, кто мог оплатить выпивку или что-нибудь еще.
я бы могла начать перед ним оправдываться: кам он, пап, я не завожу себе папиков, не трахаюсь без защиты и всегда говорю с людьми честно; или что у меня пограничное расстройство личности (или как это еще называется), я страдаю биполяркой, а непостоянные связи помогают мне стабилизироваться; ну или наконец просто признаться, что я совершаю фейл за фейлом, и меня от души задолбало карабкаться, хвататься за выступы и пытаться строить из себя кого-нибудь важного, потому что во мне из важного - целое ничего, и это уже не исправить.

мне нравиться поступательными шагами херачить вниз, потому что тогда не на что больше рассчитывать. плаваешь в говне? ну конечно, ты же только с ним и можешь связываться.

грустная физиономия забавного вырывает из мыслей. правильнее будет сказать, тёла в наряде еще вульгарнее, чем мой, вырывает из мыслей. она подсаживается к нему, и я готова поставить двадцатку, что он может разглядеть цвет ее трусиков и лифака, благодаря вырезу, если бы он, конечно, хоть немного потрудился заглянуть внутрь - слишком незаинтересованное у малого лицо.

бейб, она так старается, неужели ты ее отошьешь?

я почти не слушаю эээ рида? рена? рика? ох лять, кто придумывает такие однотипные все имена, как мне их запоминать? потому что за стойкой рядом происходит битва не на жизнь, а  на смерть (всунь мне - не всуну, называется еще), и девушка настолько настойчива, что мне искренне начинает быть жалко как ее (ну емае, как убого это смотрится), так и его (пацан хочет выдохнуть, нажраться и слечь в какой-нибудь канаве, а не трахаться с тупой пиздой), и, аллилуйя, решаюсь на лучший поступок в своей жизни последних лет.

- слушай, котик, кажется, там мой парень, - нагибаюсь ближе к чувачку рядом, заставляя лицо его искривиться от сказанных слов, - и с ним флиртует какая-то непонятная баба, поэтому я пошла, окей? - моей вежливости может позавидовать даже елизавета вторая, god bless the queen, - поэтому не скучай.
его опущенную челюсть можно было бы изящно поднять и вернуть на законное место, но прикасаться к нему - выше всех моих сил. благотворительности на сегодня достаточно, теперь можно поиграть даже в супергероя.

- ты серьезно?! - голос выходит настолько грозным, что даже сама немного пребываю в ахере, - я не успеваю отвернуться, а к нему уже подсаживается всякая шваль, - мои руки оказываются где-то между ними, и тело влезает в пространство, которое она так хотела заполнить собой.
пробегаюсь по нему взглядом уже с близкого расстояния, отмечаю красивые сильные руки (как мне нравятся такие руки), опечаленные глаза (таки отдают иногда пьеро) и охренительно мужественное лицо.
окей, я бы с таким и правда однажды да замутила. сказка выходит правдоподобной.
- мне еще долго тебя здесь наблюдать, детк? - посмотреть высокомерно на ее прическу, по которой плачут стилисты, пройтись по одежде, фыркнуть - если я что-то и умею делать отлично, кроме как нажираться, то это быть сукой.
я конченая сука, а ты?
сможешь мне противостоять?
- сгинь, - каждая буква отдельно, каждый слог подчеркнут. я делаю один шаг ей навстречу, параллельно пальцами проводя по стойке и цепляясь ими за недопитый с чем-то ее стакан - мои намерения чисты и непорочны, и это что-то с легкостью окажется у нее на ебале.
ей нужно восемнадцать секунд, чтобы осознать ситуацию, и, громко начав возмущаться, подхватить телефон и свалить. мне не жалко.
забавный все еще со мной рядом.
без лишних прелюдий швыряют сумочку рядом, водружаюсь на стул, на котором она только что сидела, разворачиваюсь к нему.
- текилу или самбуку, и мы в расчете, если перестанешь хмурить свой лоб, - я включаю фронталку, чтобы нанести заново блеск для губ (мы с тобой не будем целоваться, котик), - а то будешь выглядеть на сорок. кто тебе тогда станет давать?

мне когда-то говорили, что со мной лучше никогда не знакомиться.
ну чтож, проверим?