где-то в далеких закромах моего сознания, испуганно перешептываясь и оглядываясь по сторонам, что-то отчаянно пыталась вдолбить моему уставшему и уже конкретно заебавшемуся мозгу, что не стоит выпендриваться и выеживаться перед ним. что нужно поубавить свои обороты на поворотах, вписаться в угол и не вмазаться в страшно возвышающиеся над моей небольшой фигурой стены.
все может пойти по еще большой пизде, птичка — я должна была это усвоить, причем усвоить как можно быстрее, но упрямый характер, ох боже, мой любимый упрямый характер не хотел слушать вообще никого. абсолютно никого.
включая меня саму.
а потому представление, начатое буквально парой минутами раньше, продолжалось. show must go on, и фредди меркьюри, думаю, это бы оценил.

— блять, ну это же детский сад!— рука не выдирается, а хватка лишь наоборот становилась сильнее. я удивленно оглядываю его с ног до головы, делаю это снова — как, блять, в таком суховатом теле умещается такая сила, и почему я, как бы далеко не самое хрупкое существо в этом районе, не могу даже дернуться? э ало, ты с криптона или что еще? сатанист? а можно я тоже нарисую парочку пентаграмм, выучу латынь и продам душу дьяволу? моя-то явно будет почище твоей.
моя будет почище его. учитывая, как много хуевого я успела уже совершить и как много еще планировала, я адекватно могла понять — мне было куда идти. посмотрите, сияющая звезда в небе — этот парень мог потягаться с любым отбросом, которого я знала. поправка: он управлял теми, что собирались меня выебать еще недавно.
если в мире животных выигрывает сильнейший, то тут одержал победу самый отбитый из них (подозреваю, силенок ему тоже хватало. сука. даже уж чересчур).
— тебе реально больше нечего делать?

каждое прикосновение вызывает желание оказаться под душем, схватить самую жесткую мочалку и разодрать кожу до красноты_крови, чтобы буквально ничего не могло остаться — ни от него, ни от ни, ни от этого плешивого района. но чем больше я вырывалась и билась, систематически оказываясь то ближе, то дальше от него самого, тем больше он заставлял меня в это все погружаться.
как будто болото, которое тебя засасывало все глубже и глубже и глубже. не надо спорить с великими, малыш — я читала эти слова по его глазам, мне нравится, когда сопротивляются — шло где-то субтитрами ниже.
я могла бы дать руку на отсечение, что ему понравилось бы во мне еще многое, но ни сегодня, ни сейчас (ни в этой сраной веселой жизни) ему не достанется. увы.
(когда-нибудь я признаюсь, что мне нравится ошибаться)

с каждой секундой ситуация ухудшается, и мир перестает окрашиваться яркими красками, как было еще недавно. не могу понять: он меня блять от них вытащил или решил отдать кому-нибудь еще на афтепати, например, своему маленькому дружку? как бы так подоходчивее объяснить, что я не планирую? сослаться на месячные? выбитый зуб? «прости, котик, я переломала себе позавчера пальцы и не смогу нормально даже вздрочить, если ты меня об этом попросишь?». возвращаясь к его глазам, мне кажется, он найдет моим рукам другое применение, если я буду увиливать или проявлять слишком большую фантазию. или, не дай боже, предложит реализовать воображение в положении у стенки раком.
я то хватаю ртом воздух в попытке себя успокоить, то скалю зубы, угрожая перекусить горло.
третьего не дано
(дано, просто в этом уравнении лишь две переменные
он - она, а кто есть кто — еще неизвестно судьбой)

— сука, больно! — я оказываюсь впечатанной за пару мгновений и уже не знаю никаких ебаных выходов. ни ползи я по грязи, ни молясь на коленках, ни предлагая лучшие секс-услуги (ритуальные, ебана вашу мать, услуги) — хуй мне там светит освобождение, сохраненные в порядке джинсы, целая задница (которую уже упорно успели облапать всю). — это взаимно, — выдавливается шепотом, пряча глаза где-то внизу. если уж кто кого и успел заебать, то мой мозг вытерпел экзекуцию без предохранений.
но с каждым его острым как бритва движением и взглядом, брошенным на меня, уверенность понемногу стекает, оставляя только обнаженный страх. будто бы кто-то скальпелем снял все, что я упорно пыталась на себя надеть и выдать за содержимое, глоток делается с трудом, и его угрозы реальны.
он реален. я реальна. и этот пиздец посреди ночи тоже.
все происходит прямо сейчас, в данную минуту и секунду, жизнь отмеривает данное тебе время и вся остальная хуета, которая всегда приходит в голову в момент угрозы тебя прирезать или проебать со всей силы. делать мне шибко нечего — двигаться нельзя, иначе прирежут. спорить шибко — тоже, но уж в желании поязвить он может попытаться найти себе жертву попроще и подешевле, хули, я у нас дамочка не из последнего села (из предпоследнего) и могу уж себе позволить напоследок проводить свою душу тем способом, который мне нравится больше.
— ты меня недавно угрожал пристрелить, че, уже память отшибло? — если нас сейчас кто-нибудь увидел бы из прохожих, то точно принял за угорающую друг над другом парочку: вот он нависает над фигурой девчушки и что-то говорит ей, иногда недобро зыркая глазами (милая, сбавь тон, а то я могу и въебать), а она цедит сквозь зубы, выдавливая из себя улыбки (дорогой, да я скорее дам негру, чем успокоюсь). прохожим не нужно обладать хорошим зрением, чаще всего они все равно оказываются либо слепыми, либо глухими, либо тупыми, и последнее бывает почти всегда. или же не почти.
я бы сказала, что эти твари ебаные бывают равнодушными, но винить их в том, в чем виновата сама — как-то уже глуповато (как будто я не глупая, ага да), — и от ножа крови много, заебешься потом с себя все смывать.
одна бровь взлетает вверх, и если уж оказываться кокнутой, то так пусть меня запомнят.
ты же запомнишь меня, чмырила-имени-которого-я-не-знаю?

он упорно роется по карманам, я упорно считаю до ста. по телу проходит мелкая дрожь, напоминающая рябь на небольшем озере от дождя. у него самодовольное лицо, уверенное, что все моря по колено, у меня не попадающие друг на друга зубы, проклинающие белый свет.
я нихуя не успела сделать и нихуя не помогла брату. я не вернула ему мозги на место и не позволила себе сделать хоть что-нибудь стоящее. я вела себя как конченая шалава и сдохну примерно так же.
вся бравада снова уходит, уступая место панике и страху. вся бравада позволяет мне напоследок стоять как натянутая тетива лука и ждать своего часа.
секунды уходят до семидесяти, шестидесяти, сорока. у него оскал, а не улыбка, и он не дрогнет, если захочет убить меня.
резко поднимаю на него голову, когда говорит о готовности, и закатываю глаза, — валяй, — я жмурюсь, секунды бегут мимо меня.

и я оказываюсь в глубочайшем ахуе.
когда остается десять. когда вдруг все идет вообще блять не как должно было пойти, и я не могу отдышаться.
он долбоеб.
мой мозг усердно пытается обработать все полученное. отреагировать на легкое прикосновение к моему лбу. к истерическому смеху напротив. к приклеенной наклейке вместо разрезанного лица (а я ждала, что он мне забацает улыбочку как у джокера) или простреленного третьего глаза (я бы подалась в будды).
раз. два. три.
я живая, он ржет, и мои джинсы тоже на месте.
ну ты и долбоеб.

— ты, блять, шутишь — я на него смотрю не моргая
     — ты блять, вообще с катушек слетел, — он продолжает захлебываться от смеха.
         — господи, блять! да ты просто конченый! — оцепенение спадает полностью, а я оказываюсь в паре сантиметров от него, бью со всей одури по плечу, толкаю и начинаю смеяться вслед.
это была самая ебанутая ночь за всю мою жизнь. и это был самый трешевый парень, который мне попадался. хуй знает, что я должна была делать, но вся ненависть и все презрение вдруг отступили. я чувствовала себя спокойно. свободно. дышалось даже в сто крат легче. как будто весь груз, весь ад, через который я шла, наконец-то закончился.
и если у ада такое забавное лицо, как у него, то мне, может быть, даже там и понравится.
он и правда долбоеб, но, закрывая лицо ладонями, и беззвучно продолжая хихикать, я не ненавижу его. и даже не хочу отомстить, ударить, пнуть или же заставить перед собою извиниться.
— знаешь, из тебя вышел хуевый спаситель, если честно, — без истерических ноток и желания выебнуться, голос звучит довольно неплохо в этой улочке, отдавая небольшим эхом прямо в вонючие и грязные стены, — но и так сойдет.
я выпрямляюсь и подхожу ближе, наклоняю голову вбок, внимательно вглядываясь в темноте в его глаза. мда уж, вот это, конечно, феерическое знакомство и невероятное стечение обстоятельств, — спасибо. правда ты мне кое-что должен, — уменьшаю расстояние еще чуть сильнее, наклоняясь прямо к нему, — заранее извини.

думаю, удар в пах ему понравился за все это время меньше всего.

— за задницу, за выебонство, за то, что напугал меня до усрачки, — его согнувшаяся фигура выглядит не так плохо, как моя, не знающая что делать и как дальше дышать, если ей еще могут это позволить, поэтому ни стыда, ни жалости не испытываю, его яйца все равно не пострадали, я не была столь жестокой, — к слову, я марла.
и разворачиваюсь обратно к нему.

(когда-нибудь после меня спросят, а пошла бы я по другому пути в эту ночь. когда-нибудь после я закачу глаза и скажу одно внятное «нет», потому что оно, кажись, все равно того стоило)
(а что думаешь ты?)

пожалеть тебя, а то больше никто этого не сделает?

все никогда не было простым или понятным, каждый раз приходилось впахивать или страдать. каждый раз кто-то проводил лезвиями по моей белоснежной коже, заставляя крепче сжимать зубы и продолжать делать то, что делала. идти, если шла; работать, если работала; стоять, если стояла. я чувствовала себя изнасилованной, выблеванной и вывернутой наизнанку, выброшенной буквально на сцену, чтобы каждый мог насладиться этим убогим зрелищем.
в школе от меня ждали многого. родители от меня ждали многого. я была старшей, смышленой и эрудированной. я хорошо танцевала и еще лучше готова была двигаться вверх, но единственное направление, куда я с удовольствием готова сейчас пройти — это нахуй. правда, не по прямой.

мужики думают, когда встречают меня на улицах, что я буду счастлива паре улыбочек в свой адрес. дай мне немного денег, предложи прошвырнуться по магазинам, и я буду только рада раздвинуть ноги, задрав свою юбку и податливо после прогнувшись в отеле, у них на квартире или же в дорогущей тачке, которая стоит за углом.
единственная херня заключается в том, что я редко люблю мужиков сильно себя старше, еще реже им даю, а юбок не ношу вообще, поэтому все их голубые мечты о том, как легко и дешево вытрахать девочку со школы, которая обладает неплохими такими губищами (ебаная мечта каждого мужика с синдромом недополучившего от телок подростка — выебать кого-то наподобие анджелины джоли) бьется осколками, готовыми порезать руки. как вы поняли уже, мои. как вы поняли, резать до крови.
я с удовольствием смотрю на это зрелище, гипотетически, а не на самом деле, и никогда не показываю, как
   на самом деле
                   бывает
                           сука
                              хуево.

зато можно гордо поднять голову, расправить плечи и не жаловаться на происходящее здесь или там.

у меня не было друзей. одного аули было достаточно. он был лучше всех этих завистливых крикливых барышень, готовых перепихнуться с парнем своей подружки, естественно, лучшей, иначе спать с ним было не комильфо. или же парней, который на самом деле, готовы были содрать с тебя чулочки на первой попавшейся вечеринке и хорошенько пройтись по твоей заднице как по автостраде, наслаждаясь короткими секундами сего процесса, ведь на больше их и не хватало.
я была одна.
всегда одна, мило улыбаясь или угрожающе скаля зубы. предлагая уединиться наверху где-нибудь в комнатушке покрасивее, или больно давая каблуков прямо в глаз, чтобы больше ко мне не клеились.
я спала с теми, кто был одним из самых хуевеньких мальчиков в школе, и с теми, чьи туфли стоили как весь мой дом, если бы он был на капельку хуже.
       я была конченой. и гордилась этим, потому что в отличие от всех остальных ярлыков, которые все так любили повесить, мой был истинней их.
а ты хоть немного таковым был?

наши движения — диалог из рваных фраз, продолжения которых мы сами додумываем. мы несемся навстречу друг другу, сумасшедшие две ракеты, готовые разнести в мясо не только себя, но и всех, кто окажется рядом. мы наркоманы до ебанутых событий. наркоманы до унижения, оскорбления и грязи, гнили, которой внутри было больше, чем в ком-либо другом.
я его не боюсь, хотя следовало бы.
он меня ненавидит, как ему и стоит.
мы стоим на перепутье — повести себя как обычно или как будет лучше.
и выбираем, конечно же, вариант с обычно, потому что так проще, удобнее и комфортнее, чем жить со вторым. но единственное, что я подмечаю, когда вывожу его из себя, заставляю сжимать мне руки и выворачивать их, злобно дышать в спину и угрожающе нависнуть над слабым телом сверху — обиду.
будто бы он что-то ищет, и не может найти. если ты в поисках благодарности, моя милая даша-путешественница, то error 404 not found. мои родители не сумели ее отыскать, куда же до этого тогда тебе?

я бы хотела сделать так, чтобы кости его друзей можно было пересчитать. чтобы я возвышалась над ними и следила за испуганными взглядами на меня. одну меня. скользящие сверху до низу, желающие, но при этом не решающиеся ни на что. мамочка учила быть хорошей девочкой, мамочка так упорно вдалбливала это в голову, что когда она умерла, я решила стать разочарованием, ведь нет ее — нет всех ее установок.
аули говорил, что это низко. мне нравилось быть низкой. прошибать дно.
ему тоже нравилось. и я говорю сейчас совсем не о брате. ему нравилось ощущать грудью то, что ниже нельзя опуститься, и распивать пиво с горла, готовясь к чему-то еще более ужасному, чем было, например, вчера ночью.
я должна была быть одной из них.

— окей, тайсон, так вот откуда такая страсть к размахиванию кулакам, — если мне и быть собачкой на поводке, то той, что сама на себя поводок натянула.
люди вечно думали, что я из тех, кто получше. районом, домом, отцом, колледжем и всем прочим. что я бегу навстречу прекрасному будущему, готова быть порядковой дочерью. нихуя я такой не была. мне нравилось выблевывать все то хорошее, что кто-либо мог от меня ждать, не размениваясь на ненужных.
а ненужными были все.
(никто не мог просто немного меня подождать)
так уж сложилось, очаровательной я умела быть только тогда, когда что-то было нужно, а после надоело строить из себя кого-то даже за что-то. мне просто все надоело. осточертело. въелось в самую кожу, и я не могла более никак это с себя отодрать, изодрать, выдрать с корнями, чтобы ничего от этого не осталось.
я так тщательно старалась избавиться от своих mummy issues, что в итоге обзаводилась ими еще больше и больше, угрожающе готовясь к тому, что захлебнусь своей несостоятельностью в плане решения с ней проблем.
я умела быть милой. искренней. доброй. но кому оно надо? мне? увольте, меня от этого всего тошнит.

тебя, я уверена, тоже.

— встречный вопрос, — когда он разворачивается, в моем теле происходит неведомый апгрейд, намекающий, как пора бежать отсюда из самых последних сил. выжми все до последней капли, пташка, беги, как можешь — ноги даже готовы были пружинисто унести меня прочь, но я не слушала их, мне хотелось оказаться где-нибудь еще хуже.
хотелось покончить с этим всем раз и навсегда.
будто бы я проводила окончательную черту между собой достойной и собой конченой. конченая мне нравилась больше, ей, по крайней мере, было на все наплевать.
— извиниться, да, — пожимаю плечиками. вы только на меня посмотрите — я королева ебаной бензоколонки, которую сейчас подорвут водородной бомбой, и заставят буквально расплавиться на местах, — вместо нормальной помощи, ты устроил непонятный ебаный спектакль, хэй, — моя ладошка размахивается перед его лицом, перед глазами-щелчками, и губами натянутыми подобно тетиве, готовой вот-вот сорваться и исполосать все мое горло.

пройдись по моему горлу, тай. я тебе это обязательно как-нибудь даже позволю. не только вжимать в стены, но оставлять пару следов на нем.
знаешь, кому из нас это понравится больше?
(нам вдвоем)

— а ты похож на обиженного, — все повторяется уже в.. какой там по счету раз? я сбилась уже со счета, да и считать не имела желания. мы шли обратно, меня волокли обратно, как жертву, с которой и правда уже конкретно так наигрались, но боль заключалась вся в ом, что никто со мной так и не поиграл, кроме первых минут пяти. потом была обида и злость.
обида и злость.
помноженные на два жалких человека и возведенные в собственную убогость, они давали умопомрачительным результат — марла и тайсона, которые никак не хотели ничего признавать.

в этот раз я не рыпаюсь. позволяю ему себя вести. думаю, что если уж меня и выебут, то пусть кокнут. я так заебалась, одному богу или же сатане только это известно. буквально час назад я молила о возможности вернуться домой и переживала, что будет с моим младшим братом, а сейчас мне абсолютно все равно, потому что я и правда устала.
ноги с трудом ходят, пусть на лице так и держится самодовольное выражение лица сучки. я сучка. сучка.  грязная подлая сучка, и этой сучке всего лишь хотелось, чтобы поскорее наступил конец.
— извини уж, если задела твое сердечко, — шаг за шагом все приближаемся обратно, и я вдыхаю как можно больше воздуха в легкие, потому что чувствую снова нарастающую панику в груди, — тебе самому не надоело меня таскать? боже, ты достал!

ловлю его взгляд и ничего не могу разглядеть, кроме одной черной дыры.
здравствуй, бездна, я думала, что встречу тебя где-нибудь совсем не здесь.

в детстве я любила космос. в детстве я говорила, что буду нептуном. ты, тай, сатурн. и твои кольца больно бьют всех.

и я снова оказываюсь в центре своры собак, готовых обглодать мои кости до блеска. снова оказываюсь гребаной главной звездой в их солнечной системе. снова они все вертятся вокруг, буквально танцуют, как гиены, а во главе поодаль стоит шрам (привет, мой любимый когда-то детский мультфильм "король лев"). и смотрит на меня, пока я смотрю на него.
некоторые маньяки не любят делиться своими жертвами с другими. они их приватизируют. если ты такой же, то будь добр, уже приватизируй меня.

я разрешу тебе даже кончить.
стоит признать, на их фоне ты выглядишь и правда лучшим из всех.

в этот раз я не двигаюсь и ничего не говорю. ничего не делаю, лишь пытаюсь навскидку прикинуть, н сколько долго протянется сие действо. сколько терпеть. сколько раз считать до ста и обратно, жмурить глаза и отплевываться, потому что каждое проникновение будет противнее предыдущего.может, он и правда был прав, нужно было лишь поулыбаться (опять), признаться, что я дура (опять) и попросить уже о чем-то нормально, но он тоже не движется, оценивая ситуацию, и, кажется, я дождалась.
вот и конец.
тебе он нравится?

нет. у меня глаза расширяются резко. так же резко, как я снова оказываюсь выдернутой из круга, снова оказываюсь утащенной, почти падаю, но рукой умудряюсь облокотиться о стенку и продолжить идти за ним. у меня все руки уже в его следах, от него следах, изодраны, синие, скоро будут уродски красные. все из-за него и дружков. мне бы впору даже позлиться, но я не злюсь.
когда он прижимает меня к стене, я делаю то, что меньше всего от самой себя жду.
расстояние между его лицом и моим преодолевается за пару секунд. и во всей это клоаке, нас окружающей, его губы оказываются чище всего.

я впиваюсь в него так же, как впивалась до этого в жизнь, чтобы не сдохнуть, язвила остро, как кусаю обветренные и избитые его губы, держу за куртку, как била буквально пару минут назад.
сука, если он сейчас не почувствует, насколько я преисполнена благодарностью, как бешено рвется у меня все внутри, и как я хочу домой, то я даже не знаю, как еще можно ему объяснить.
в свете фонарей он выглядит даже лучше, чем в первый момент своего появления. в свете фонарей мне нравится прикасаться губами к губам человека, который угрожал меня изнасиловать около пяти раз, но не позволил этого даже сделать другим. в свете фонарей я оказываюсь буквально ненадолго мягче, чем бываю обычно.
но даже фонари должны будут погаснуть.
— так достаточно хорошая молитва? — все вокруг совсем тихо, — может, проводишь меня домой?

кто знает, а вдруг я предложу остаться со мной?

[indent] давай поговорим о том, что мы оставили после себя полный пиздец.

по крайней мере, мне так кажется, когда я захожу в ту ночь (и предаюсь сейчас этим воспоминаниям) домой, запираю за собой дверь и наблюдаю в окно за тем, как ты снова растворяешься в темноте. у аули глаза размером со столовые ложки, он долго и муторно пытается выяснить, что же со мной успело произойти и почему я в таком состоянии, но все, чего добивается — безудержный смех.
я смеюсь как какой-то дикий зверь, бьющийся в истерике, и сваливаю в комнату, где, наконец, успокаиваюсь часа через полтора окончательно.
сон снится такой же яркий, как и все, что было: обрывчатый, острый и резкий. заставляет проснуться  в пять утра, устало рассматривать трещины на потолке и наблюдать, как сквозь тонкие шторы начинает пробиваться в комнату солнце.
я бы порадовалась ему, не окажись ночь такой сумбурной и сумасшедшей.
тебя звали тай.
этого боксера я запомню, в отличие от всех остальных.

за пару дней (если быть точной, одиннадцать, и это не пара), что тайсон не попадается мне на глаза, я начинаю чувствовать себя все так же уверенно, как было и до. окей, говорит судьбинушка, рассматривая то, как снова виляю бедрами, ты то ли хуево поняла преподносимый тебе урок, то ли нарываешься на новую встречу. в любом случае, мне становится приятно думать о том, что было, вычеркивая все неприятные моменты, то есть где-то 75% произошедшего и оставить безбашенного мальца, который сыграл буквально на десять минут персонального супергероя.
естественно, кривого и косого, как и все то, что связано со мной.
(или с ним. удивительное совпадение темперамента)

тем не менее, в эти дни я не появляюсь в том квартале, возвращаюсь домой ге-то до полуночи и стараюсь обходить стороной темные переулки. просто чтобы больше не испытывать свою карму да и не рассчитывать на то, что он опять появится передо мной. имею ввиду, блять, было бы неплохо, конечно, пересечься с ним снова, но не таким жестоким способом, подставляя свой зад под дополнительную угрозу, которую мне с трудом удалось избежать.
вот только всегда происходит эта таинственная и необъяснимая херня, без которой я свою жизнь просто-напросто даже не в состоянии представить — всегда должно что-то произойти.
сегодня, ну ясное дело, тоже.
вы ждете? я, блять, очень.
(нет)

за почти две недели я веду себя лучше, чем обычно.
и за почти эти же две недели, пытаюсь придумать, где бы словить его снова.

сидящие рядом девушки обсуждают парня, стоящего напротив. перевожу взгляд с них на него и закатываю свои глаза. нет, как бы, все не так плохо, но у одной лишние килограммы, а у второй слишком много штукатурки на лице. чуть-чуть станет теплее, и она норовит проебать ее или же расплавить.
он высокий, но недостаточно. приятно сложен, но крупноват.
в какой-то момент я понимаю что сопоставляю его с боксером. типа: тай худее, то есть он ведет счет 1:0. он выше меня чуть ли не на полторы головы, что добавляет еще одно очко (имеем 2:0), и пока бедный парниша пытается сосредоточить свой взгляд на моей великолепной персоне (признаемся, на фоне этих я выгляжу еще эффектнее, чем обычно), я кладу ногу на ногу и думаю о своем.

о своем — это пославший нахуй и исчезнувший за горизонтом. пригрозивший размозжить череп, если попадусь на глаза. ни я, ни он пока еще не представляем, как часто придется угрожать друг другу и останавливать каждого от совершения новых идиотских поступков.
как все войдет в норму — бить со всей одури об стены, а после податливо подаваться навстречу. это я могу пообещать от себя.
и синяки, почти прошедшие на моих руках, не вызывают должного отторжения.

последний раз какой-то представитель противоположного пола не выходил из моей головы по неведомой мне причине (получается, не должен был мне денег, не хотел купить мне подарок или же не должен был удовлетворить мои капризы, когда я об этом просила) лет так в пятнадцать, более четырех годиков назад.
это же полный пиздец. четыре. сраных. года.
четыре сраных года мне было абсолютно наплевать на всех, кого я знала и видела, я со спокойной душой и чистым сердцем строила из себя хорошую верную подружку или даже искренне ею была (не была, нахуй оно вообще надо), а тут — вау — зашевелилась и разволновалась. meh. противно от самой себя.
но если что-то и могло гложить мое любопытство, то это вид тайсона днем, а не ночью в том драном переулке. интересно, будет ли его лицо так же разрисовано, как тогда; ходит ли он так же пафосно, как удалялся в ночь; и взгляд останется ли таким же пытливым и высокомерным, но с бесовщиной внутри?
и поднимая свои глаза на парня стоящего сверху, я продолжала думать, а «что будет», «что будет», «что будет».
ничего. стоило понять это сразу, как он повернулся ко мне спиной и зашагал в обратном направлении. вот и не стал ни фонарей, ни прикосновений к лицу, ни бешеного адреналина в крови, который потом еще долго отдавался быстрым биением сердца.

мне стоило уже выбросить все из головы, но единственное, какое оправдание меня утешало, — прошло маловато времени. через неделю я сумею окончательно на это забить.
через неделю, как раз, энни позвала меня на какую-то вечеринку: она говорила, как будет весело снова ринуться в школьные будни, когда мы сваливали с уроков и проводили время в каком-то пабе с самого утра до вечера, пытаясь подцепить кого получше. в девяти случаях из десяти я играла в бильярд или предлагала оплатить мой коктейль (к слову, только к девяти он становился уже алкогольным), но давала в редчайших — только если кто-то реально мне нравился.
ну или очень приспичивало, хотя кому было не лень с этим всем разбираться.

я могла триста тысяч раз быть умнее всех баб, что учились со мной вместе (ладно, я не была, там были еще те задротки, которые могли разнести меня с моим выебонством в пух и прах одной теорией по высшему мат анализу), но только за то, что язык находился с пацанами проще, чем с ними, и я всегда могла побыть не только своей в доску, но и той доской, что хотелось бы отшлифовать (if you know what i mean), они меня ненавидели. ненавидели люто и искренне, кроме пары забитых шлюх, с которыми я и тусила, а потому вслед за ними ловила этот гребаный лейбл на своем лбу.
самым забавным было угрожать, когда телочки заебывали меня окончательно, что я выебу нахуй их парней, если они не отстанут (всегда вспоминаю ту безумную джорджию от линдси лохан. пиздец, была классная девочка), и они ретировались так же скоро, как и вообще появлялись.
правда, бывало моментами, что и это надоедало.

если я в чем-то и постоянна, то только в вечной хуйне, что творю.

минут через десять сидеть надоедает. я прокручиваю все события в памяти, крепко хватаюсь за поручень, встаю с сиденья и уступаю место какой-то бабульке, что появляется рядом. поезд немного потряхивает, а потому я вцепляюсь сильнее, чтобы уж меня и несло из стороны в сторону. парень продолжает стоять, девочки — пялиться, я закатываю глаза и утыкаюсь в телефон, который достаю.
три минуты.
у меня было три минуты спокойного пребывания наедине с собой и приходящими сообщениями, пока не ощущаю на заднице чью-то ладонь.
я могу покляться, этот урод
    [indent]  [indent] это чмо
[indent]  [indent]  [indent]  это охуевшее существо, возомнившее себя хуй знает кем
решило, что может меня касаться.
за последние пару дней слишком много внимания от ненужных мужчин на одну мою скромную персону.
(хотя я бы предпочла внимание от совсем другого человека, которого здесь, к сожалению, нет)
(ну же, боксер,
[indent] сделай мне великое одолжение
[indent]  [indent] появись)
я по тебе соскучилась.

— руку нахуй убрал, — дерганое движение от меня и удивленное от него, но при этом только сильнее сжимающее ягодицу. мои брови взлетают все выше, а телефон оказывается в кармане, — ты плохо меня расслышал? я говорю невнятно? малыша не научила мамочка понимать нормальный язык? — с каждым словом оборотов все больше. еще чуть-чуть, и я нахер здесь разорусь. у него такая нагловатая самоуверенная ухмылка, что она выбивает из меня дух.
рука резко перехватывает его, сжимает больнее, но в ответ я не вижу ни испуга, ни отчаяния, ни стыда, — да ладно, че ты как целка, — и кроме желания уебать прямо здесь этого паренька, у меня никакое не появляется.
— а, то есть если я не девственница, то должна дать тебе прямо здесь? — у меня ощущение, будто поезд сойдет с рельс, чтобы я могла вытащить его на поверхность и плюнуть прямо в самодовольную рожу, — ты по наблюдателям? ну можем попробовать и так.

и если вы не знаете, что это такое — потерять воздух в легких от возмущения, то вы не поймете, почему я не могла сказать ему ни слова в ответ.
не могла.
но в лицо я дала ему знатно.
жаль только, что ему было плевать.

пара секунд — и рука моя у него в руке. пиздец. я снова ебаная жертва. это синдром или диагноз?

[indent] если эта судьба хочет подарить мне символ, то боксер с разбитыми костяшками рук вдребезги — подойдет.
я буду тебе должна.

я буду долго еще помнить о том, что ты появился во второй раз, влез, когда на деле я в этом нуждалась, но отказывалась признаваться. сделал это изящно и просто (я вообще о тебе говорю сейчас?), не требуя ничего взамен (ну почти). появился, распидорасил чмыря этого ебаного и скрасил обгаженный день.

ты не знаешь еще, но я-то тебе должна. again. за то, что все будет, но пока что дай мне погрустить, позволь побыть подольше скотиной, что жизнь вообще сталкивает меня снова с тобой. не благодарить же ее за это, право.
(конечно, благодарить)
но это все ты.
с тобой всегда почему-то пиздецки сложно. (это все мое вранье) ну никуда без дешевых понтов.

/у него бешеное нутро охотника, цепного пса, которого морили долгое время голодом. я — желанная дичь, лань, которую приказали хозяева его поймать.
его клыки впиваются в мою нежную кожу и оставляют после себя целое созвездие из кровавых укусов: малая медведица, большая, октант и орион.
я буду любить эти цепи на своем теле, которые останутся от него на прощание мне на память.
[indent] (может быть даже когда-нибудь, я полюблю и его)
[indent]  [indent] (все может быть)
[indent]  [indent]  [indent] (может быть)
мы не будем говорить друг другу приятных и вежливых слов привязанности или же нежности. мы вообще мало друг с другом будем говорить, предпочитая орать, брыкаться и кусаться, неблагодарно шипеть и шепелявить, передразнивать и угрожать, вдруг что опять не так произойдет.
мы просто постоянно оказывались где-то неподалеку друг от друга и привыкли под конец к этому. мол, че сраться-то без повода (конечно, сраться), когда можно поебошить кого-нибудь еще рядом.
мы и "мы"-то друг про друга не говорили.

и не говорим/

слушай, тайсон, не хочешь разъебать морду своему отражению? мне кажется, будет смотреться неплохо. тебе пойдет еще пара синяков под глазами и царапины над рассеченной бровью.
мы могли бы с тобой сыграть в рулетку с шестью патронами в барабане — три на каждого — все ради симбиоза треша и радости внутри наших душ.
мы могли бы вывернуть карманы всех, кто попадался нам на пути, бурагозить и устраивать балаган. это все твое, моим станет тоже однажды.
однажды.
ты думаешь, реально произойдет?

но сейчас меня волнует не твоя забавная и смешная персона. порамсимся как-нибудь с тобою потом.

я дергаюсь от того, что меня не слушают, хотя говорю внятно и четко. дергаюсь, вглядываясь в человека, стоящего напротив. он охуел или да, почему не понимает прямого сказанного отъеба? или я не доходчиво объясняю? говорю слишком сладеньким тоном? что, блять, из произнесенного можно было понять, как "да, котик, продолжай в том же духе"?
ебаный даун. как таких  извращенцев земля продолжает носить, не отблевываясь  от собственного создания. я бы блевала нещадно круглые сутки, двадцать четыре на семь, умоляя кого-нибудь стереть их с лица моего.
но нет. пожалуйста. мы продолжаем стоять.

удивительно. можно лишь закатить глаза судьбе навстречу от того, что это происходит во второй раз за последний месяц. все мои девятнадцать лет никто не нуждался в подобном, просто показывая свой интерес к моей персоне, и я отвечала, если источник интереса был мне симпатичен. я поправляла волосы, улыбалась, предлагала налить мне еще один новый коктейльчик или делала, что посмелее. в зависимости от степени опьянения, желания и привлекательности его.
но в метро, в кругу потных людишек, отчаянно ждущих свою станцию, чтобы вырваться отсюда и подняться наверх, доебываться до девчонки было слишком низко. а я еще этого пацана восприняла первоначально за нормального. ебаные ошибки. пора вести им подсчет.
вот так избегаешь затхлых районов, передаешь карме, что исправляешься, но нет. зачем. давай снова меня наебем.
сучара.
лови привет, тварь, могла бы и связь у себя настроить получше.

— нахуй пройти знаешь, как? или тебе показать точное направление? — если бы не было той ситуации пару недель назад, я бы назвала это пиздец. сказала бы, что хуй проссыт, откуда это все берет свои корни, почему до меня доебались (ладно, я знаю, я просто ему понравилась, а подкатывать нормально нас не учили) и все такое прочее, но! но со мной была. в квартале, откуда бежать впору было, стоило только вступить ноге, бежать, не оборачиваясь и не откликаясь, что бы тебе там ни говорили. бежать. бежать. бежать. как в свой самый последний раз.
я пережила его.
я провела самую горячую (увы, не в лучшем смысле этого слова) ночь в своей жизни. и этот обсосок напротив, который даже вполовину не мог сравняться с той сворой и их предводителем — не стоил ничего.

/на самом деле, отбрасывая фарс вокруг, становится страшно.
ты на секунду оборачиваешься на происходящее и думаешь, что именно делаешь не так. почему все липнут к тебе, как мухи, почему не могут нормально по-человечески подкатить и считают, будто бы можно просто так выебать, сделав лишь одно предложение о дальнейшем совокуплении.
будто ты какое-то животное или дичь, загнанная в силки, и все, что остается, оторвать маленькую лапку и, сука, угрожать тебя отрезать еще одну, если не станешь ему сосать.
вот только я не животное.
я не зверь, коим себя привыкла считать, не девочка-шлюшка, носящая чулки и  оголяющая их без повода. я не пьяна, не лезу сосаться (почти) и не предлагаю сто долларов в час за себя.
тогда откуда оно берется?
[indent] где я так проебалась, ну блять?/

а потом происходит рядом какое-то подозрительное шевеление. существо в капюшоне приближается, оказывается совсем близко, и голос его пиздец как знаком.
нет, не так.
пиздец как знаком.
настолько знаком, что на секунду у меня теряется дар речи. я провожаю его своим взглядом, пока он обрабатывает мальца, посмевшего ко мне подлезть.
я смотрю на него. он смотрит на этого обсоска. мир перестает двигаться и сводится до трех человек в этом сраном поезде метро.
   боксер.
     тайсон здесь.
       он снова сюда пришел и намеревается кому-то набить морду.
брови невольно взлетают наверх, рука сильнее вжимается в поручень, ладонь на моей заднице ретируется сама по себе.
если бы я точно не знала, что это ебаная реальность, в которой меня трясет как последнюю суку, и блевать хочется примерно так же от этого, то решила бы, что мне снится какой-то очень сильно ебанутый сон.

[indent] ало, тайсон
[indent] ты перепутал что-то?
[indent] ринг находится в другой стороне города, мне кажется, ты спутал все адреса.

а за задницу отдельное тебе спасибо. я думаю, пора уже мне надевать паранджу.
— я не знаю, че он пристал, — тяжелый вздох, поддаюсь на его движение, отмечая моей телочки. господи, это было бы даже мило, звучи немного аккуратнее. иногда замашки хорошенькой девочки из неплохого района (куда мне до его отбитого гетто) дают о себе знать. например, сейчас, высокомерно отбрасывая назад свои волосы и поглядывая на чмошника, что пытается куда-нибудь отчаянно сильно сбежать, — убериии его от меня!
гласные растягиваются почти в жалобном тоне. почти, но глаза выдают все подчистую — что мне смешно, забавно, что спектакль мне, в принципе, нравится, и он может продолжать, по сути, я не стану ему мешать.
у него на секунду лицо становится такое... одухотворенное, что ли. хорошее дело сделал, доброе. во второй раз! может, стоит у него поинтересоваться, когда там конец благотворительной акции? а то вдруг я не успею.
и кто-то меня, все-таки, доебет?
(или это будет сам он)

— сууууука, — я морщу нос, когда он выдает последнюю фразу о дрочке. фу блять, как представляю, что этот запрется, спустит штаны, а потом начнет представлять вместо своей — мою — хочется себе дать по венам, лишь бы картинка уже перед глазами не маячила, настолько это мерзко и отвратительно.
— получше ниче сказать было нельзя? — но вместо ответов, радостных приветствий, приятных слов в мой замечательныйй адрес, я получаю молчаливое проводение до тамбура, жесткий разворот и приближение к моему лицу. я даже вдруг начинаю думать, может, кому-то во сне являлись мои поцелуи, и они так сильно снова хотят это повторить, что готовы сделать даже в этом сраном метро, но нет.
нихуя.
— ну блять, привет, — днем он выглядит не так устрашающе и не так по-зверски. даже на человека похож. адекватного. ну почти. ебанутизм все равно хлещет, его уже никак не проигнорируешь и никак в норму не вернешь, но кому оно надо?
интересный такой, смотрит на меня внимательно, оскорбляет еще бессовестно, но ладно-ладно, на правах великих божеств можно. глаза закатываю на него, улыбаюсь.
— это ты так признаешься, что рад меня видеть? — я бы ему скорее сказала "пиздец, какие судьбами", но надо же удивлять, а то все один репертуар второй раз подряд — не комильфо будет, не комильфо, — не знаю, наверное, следишь за мной, чтобы ничего не случилось, а?
я потихоньку оттягиваю его на себя, и мы остаемся в небольшом углу. пара людей начинает взглядами проезжаться по нашим фигурам: весьма приятная девочка и весьма неприятный мальчик. при ближайшем рассмотрении до них бы дошло, что мы можем еще и быть дословно наоборот.

я не знаю, как объяснить, но чувствую себя будто бы не в своей жизни вообще. блять, ну а как так — один раз моя жопа оказалась по-геройски уже спасена (очень по ебанутому по-геройски), и сейчас — пожалуйста — снова.
один и тот же человек, один и тот же обмудок, который больно тянет и оскорбляет, проявляет невероятную заботу по отношению ко мне. тайсон, что с тобой происходит? кто тебя так обидел? или, может, бедняга ударился?
скажи я ему это сейчас вслух, то хуй мне потом целой отсюда выйти (конечно же, чут попозже я ему об этом скажу).

мои длинные ногти играют со шнурками от его толстовки, — да ладно, че так напрягся. как будто тебя здесь насиловать собрались, —  и начинаю безудержно ржать, убирая с лица свои волосы, прикрывая его руками, закидывая назад голову. мне становится так смешно, потому что господи, ну что это за пиздец.
ты так не скажешь, тай?

мир такой ебанутый. и я ебанутая. и он — тоже.
(вроде все даже неплохо)

я так заебалась.
заеблась делать вид, будто бы все в порядке, стоило вылететь из университета, потому что никто не в состоянии оплачивать учебу; заебалась, что отец каждый раз присылал откровенно говоря копейки, которые не хватало даже на таблетки для аули, не то, чтобы продолжить нормально функционировать; заебалась, ведь я слишком привыкла быть среди лучших, чтобы сейчас довольствоваться тем, что имею, но продолжала кичиться даже этим.
горбатого только могила исправит, кажется?
уверена, мой горб будет торчать даже из-под крышки самого красивого гроба, если вдруг папочка сможет себе такой на мою кончину позволить (я бы затребовала только его на свой персональный конец этого ебаного света).

я мечусь с картинной галереи до домов детей, которым объясняю основы ебаной математики, или школьников, уступающим мне в паре годков, параллельно уча их браниться и правильно посылать нахуй.
занятия со мной — самые пиздатые из всех, что у них были, потому что наказания от меня адовые, а вознаграждения с каждым разом становятся еще круче. я объясняю не только предметы, или как следует считать в столбик (порой даже доходит до методов оптимальных решений), но и как пойти на тусовку сегодняшней ночью, чтобы завоевать того-самого-поца-из-старшего-класса и вернуться домой не одной. в других случаях — как попасть к ней под юбку и после не иметь трагичных последствий. последнее волнует их, кстати, больше всего.
иной раз мы даже становимся лучшими друзьями, нр их предки редко меня любят с такой же силой. терпят только из-за того, что оценки стремительно становятся лучше, а потом машут мне ручкой, делая вид, будто бы меня никогда не было рядом. они перестают здороваться (дети посматривают из-за родительских плеч), с высокомерным лицом проплывая мимо.
когда матушка была жива, эти же самые люди приходили к нам каждый субботний вечер.
эти же люди снимали на телефоны пожар в теплице.
эти же люди после начали перешептываться, когда мы с аули остались в доме одни.

я надеюсь, вы сдохните.
я надеюсь, у вас будет своя ебаная теплица на каждого, где вы будете так же, как мать, истошно кричать.
и надеюсь, спасти вас будет тоже совершенно некому.

мини-справка: марла не умеет прощать.

и я не знаю, как можно было сейчас так проебаться, поехать к ученику, не взяв с собой на проезд деньги, но, по всей видимости, придется одалживать парочку десятков евро у бедолаги дэни, который постоянно меня подкармливает, будто бы готовит свинку на убой, на обратный путь.
подозреваю, он просто не хочет, чтобы кто-нибудь мог ко мне подкатить, но я даже не против таких поворотов. было бы дэни только не одиннадцать, а девятнадцать.. разговор бы был явно другой.
но не в этом суть.

суть в том, что я оказываюсь на площадке, и подрываюсь с места вслед за таем, как будто бы мы оказались во временной воронке и снова переместились в ту злополучную ночь. повороты проносятся мимо так же быстро, как тогда темные переулки. я не чувствую ни биение сердца, ни ударяющихся о землю пяток, потому что в гребаных балетках хуй пробежишь нормально, ни легких, готовых вот-вот взвыть от боли и возмущения. бля, я не спортивная девочка, что за марафоны ебаные он каждый раз устраивает? я хочу взвизжать, что за нами уже никто не гонится, сука, можно убавить темп и успокоиться, но он как соник икс сносит все на своем пути и рвется вперед, прямо в бой.
тайсон оакли в этот момент – выпущенная прострелить чью-то голову пуля.
тайсон оакли – стрела, готовая проткнуть насквозь.
(можно уже жаловаться на то, что я ранена? и корабль идет ко дну?)

но я несусь, как будто пробегаю стометровку на скорость или мне предлагают невероятный приз, несусь, ухватившись все так же за его толстовку, уже не падая и нормально вписываясь в повороты, несусь.
и когда он останавливается, по инерции торможу следом, вот только чуть не въебываюсь в женщину, медленно проплывающую мимо нас.
— простите, — она хмыкает носом и отходит, быстрее пытаясь удалиться, а я закрывая руками сначала лицо, потом голову, пытаясь привести дыхание в норму.
сердце бьется как кроличье. а их бьется ненормально быстро. я чувствую себя каким-то глупым животным, которого загнали в клетку.
— может мне отчитываться еще по каждому шагу перед тобой? — у тая настолько самодовольное лицо, что хочется подойти и вырезать его ножичком, дабы больше оно не могло повториться. даже не знаю, рассказывать ему, что мне надо объяснять, как решаются те или иные упражнения одиннадцатилетнему мальчику в районе хер-пойми-где, или оставить его пребывать в святом неведении и надежде, что я, конечно же, решила последовать за ним как ярая поклонница. такое чувство, что по нему долго никто толком и не тащился, вот он и ловит кайф от любого намека на что-то подобное. а тут я еще то с поцелуями прямо посреди улицы под фонарями после такого 'романтичного спасения', то 'а проведи-ка меня домой', то вот сейчас.
заебись.
(и неважно, что она соответствует действительности
важно делать вид, словно бы это не так)

— расслабься, я тусуюсь не только у себя дома, — пожимаю плечами, вытаскивая мобильник из кармана джинсовки и издаю протяжный стон. пиздец. мне осталось меньше сорока минут, чтобы добраться до дома дэни, а если я этого не сделаю, то мы конкретно проебемся перед его завтрашней супер-важной контрольной, ну и родаки, ясное дело, введут штрафные санкции на мою несчастную душу.
так и представляю, как они встают над нами, нависают и начинают диктовать мне свои условия, которые приходится судорожно принимать, нервно сглатывая образовавшийся ком в горле.
дэни мне нравился, в отличие от многих других школьников, оказавшихся на моих несчастненьких плечиках.
он был умный, забавный и сек в том, какие парни мне нравятся. а еще какие не нравятся.
[indent] (тай должен был быть тоже одним из них)

— че? — первая реакция на предложение от боксера. я смотрю на него сначала десять секунд молча, потом двацать, потом тридцать, потом вторую минуту. он ебанутый, охуевший в край и не знающий вообще ничего о том, как надо себя держать рядом с нормальными девушками (ладно, какая я вас нахуй нормальная) или что? — может, мне еще отсосать прямо здесь кому-нибудь на твой вкус, а ты это на камеру снимешь и в браззерс зальешь?
нет, ну а что? одно предложение вызывает другое, — хотя стой, давай организуем тройничок, вдруг он будет по мальчикам? — расстояние между нами сокращается в пару моих шагов, а воздух начинает прогреваться со стремительной силой. только я блять успокоюсь, он скажет какую-нибудь ухйню. господи, как ему еще все ебало так не разбили? — я же добрая девочка, подсоблю своему новому дружочку.
и на последней фразе оглядываю тайсона с ног до головы, как бы говоря 'so what'.
быть сукой мне удается лучше всего.
ему — убийцей, а потому каждый играет любимую свою роль.

он отворачивается, а я украдкой вглядываюсь в черты лица: острые и готовые вцепиться в чью угодно глотку (вцепись в мою), чтобы проехаться своими костяшками по ебалу. тайлер похож на тех парней, которых не пускают в дом даже через черный вход, а поэтому они находят путь через окно.
(я бы оставила свое открытым)
с ними не связываются приличные порядочные девочки, не заводят романов на 'долго и счастливо' и не идут знакомиться с матерью и отцом.
как повезло, что я не порядочная девочка, мне не нужно это сраное счастье и знакомить с родителями я бы никого не стала ни за что.
слышь, оакли, может перестанешь выебываться выйдешь и зайдешь нормально и подкатишь нормально?
(а вдруг я не пошлю?)
[indent] (пошлю)
[indent]  [indent] (не пошлю)
[indent]  [indent]  [indent] (пока не попробуешь — не узнаешь)

— мое мнение никого не интересует, да? впрочем, понимаю, кто тебе-то даст, — голосок буквально облитый ядом, я танцую где-то на гранях между может быть, ты мне даже нравишься и я бы не стала приходить на твои похороны. недовольно дергаюсь, скидывая его руки со своей спины. отворачиваюсь от него, хмыкая и отбрасывая назад волосы. с одной стороны, идея была почти нормальной, если рассчитывать на адекватного человека, с другой — хуй поймешь, как потом и правда придется расплачиваться.
он же ведь не останется там, в ожидании, пока меня довезут до пункта назначения.
и сейчас явно думает не обо мне.
но, так уж и быть, я должна ему после метро. вроде бы как должна.
[indent] слышишь, если я въебусь во что-нибудь пиздецовое, ты мне за это после ответишь.
[indent] (если еще будет кому)

выбор машины занимает минуты две с половиной. я разглядываю колеса, внешний вид и марку, к которой стоило бы подойти. все фешенебальные откидываются сразу — этим точно придется предлагать свою задницу в качестве компенсации, и они явно не одобрят тая на заднем сиденье, мешающим им наслаждаться происходящим.
разбитые вхлам бедолажки тоже идут лесом, потому что их обладатели, чаще всего, пусть и щедрые на лишние подгоны люди, также ужасно жадные, и минимум цена будет дрочка или минет, а я слишком брезгую теми, с кем не близко знакома.
(вообще-то, честно сказать, просто брезгую всеми)
ну и обычно, они либо пьяны, либо обдолбаны, либо не умеют водить.

по итогу я аккуратно подхожу к вольксвагену с мужчиной за сорок, сидящим за рулем. стучу в окно, робко, но настойчиво, переминаюсь с ноги на ногу (я же блять должна создать видимость, что ужасно нервничаю) и, когда он его опускает, начинаю уже приготовленную речь:
— извините, что отвлекаю, но мы с другом заблудились и без денег.. это будет сильно нагло, попросить нас подбросить до куда-нибудь..? я обещаю, мы не останемся в долгу! — дядечка открывает рот, но я сразу его останавливаю, — и я заметила лего на заднем сиденье. могу дать пару уроков по математике после, бесплатно, в благодарность, если у вашего ребенка проблемы с этим предметом.
мои пальцы вцепляются в задние карманы джинсов, а зубы, кажется, прокусят губу насквозь. я не хочу больших проблем и надеюсь, что не проебалась с выбором. будет не очень клево после поездки вдруг понять, что его руки тянутся к моим бедрам, а не к рулю.

пять. четыре. три. два...
— идет, — шумный вдох ознаменует мою победу. может, я не так уж и плоха?

я возвращаюсь к стоящему позади тайсону, хватаю его за рукав толстовки, бросаю через плечо что-то вроде 'веди себя, блять, пожалуйста, прилично. вообще не открывай свой рот и не груби ему, понял' и сажусь на заднее сиденье автомобиля, утаскивая его за собой.
(второй раз веду тебя за собой)
глаза мужчины увеличиваются, стоит завидеть друга рядом со мной, но выдавленная улыбка отвлекает его от него.
может быть, все будет не сильно хуево.
может быть, я успею к дэни и не отгребу по первое число.
может быть, чмырила рядом со мной побудет на двадцать минут приличным человеком.

слишком много может быть на один день.
вы чувствуете здесь огромный подвох?

все в такой пизде, что я уже не удивляюсь присутствию тайсона рядом. сумасшедшие находят друг друга и предпочитают делить сумасшествие свое на двоих. я бы отдала ему две трети от своего, дабы попробовать влиться в нормальное общество, а не имитировать из себя хорошую девочку время от времени, но тогда у него окончательно сорвет крышу и он сам сорвется с какой-нибудь, попытавшись расправить крылья.
крыльев у него, конечно же, нет, но я бы посмотрела на этот полет с предсказуемым концом для каждого, кроме него.

[indent] давай, малыш, лети на самое дно.

все в такой пизде, что умей я сочинять стихи, сложила бы парочку реп-куплетов, чтобы после читать своим ученикам, когда они меня окончательно заебут на занятиях. ну или в галерее устроить дополнительное развлечение любителям высокого искусства. я предаюсь одной затяжке за другой, не оборачиваясь на возможное появление полицаев, осуждение окружающих или недовольный тон в голосе боксера, рассматривающего мои черты.
я могла бы сколько угодно раз говорить и доказывать всем вокруг, что ничего не стою или стою всего лишь парочку центов, но по итогу — они сами понимают это, стоит немногим больше меня узнать.
вот и трагедия, превратившаяся со временем в исковерканную комедию.
я убога, и этого уже не скрыть.
(ни перед кем)

иногда кажется, что если перестать бежать, то сломаешь себе шею. или же провалишься куда-нибудь. или еще что. не бежать = смерть, а к ней я совсем не готова. я хочу казаться безответственной и беззаботной, но на самом деле постоянно боюсь, что груз на плечах уменьшится.
эй ало, все считают марлу отличной шлюхой, готовой дать парню получше на очередной вписке, лишь бы не ночевать дома.
я и правда его ненавижу.
(там слишком много от мамы)
(и слишком мало отца)
(и меня)

— расплатимся, — начинает даже казаться, что тайсона я знаю не полтора часа (ну ладно, допустим, два), а дней уже так.... хрен его знает, например, дохуя? что мы оказались в одной жопе за другой (примерно так и было, by the way), понавыстакивали друг друга и вот это очередной увлекательный трип новой псевдопарочки в их уебанском мире.
может, спросить, чего он такой отбитый и будто бы уебанный всеми спортсмена мира? и озлобленный, как дикая кошка или же домашний пес, которого вышвырнули в ливень на улицу и отказались пускать обратно. и вот теперь он, точь-в-точь, тот зайчик из третьей истории игрушек, ненавидит всех и вся, в надежде, что когда-нибудь отомстит.
боксер, кто виноват у тебя? родаки, подружка или друзья?

ставлю на то, что все вместе. симбиоз — самая приятная хуйня.

— предложу тебе пару уроков тоже, сука, — длинные ногти вырисовывают узоры на собственных коленках. я опустилась на асфальт и присела, опершись на стенку какого-то непонятного здания, так искренне было похуй на джинсы, учитывая, сколько всего они успели пережить и прочувствовать, что в очередной раз испачкавшаяся задница — минимальная из их проблем.
например, разодрались они, когда я съебывала из клуба, потому что знакомый устроил там пиздецовый дебош и въебал охраннику бокалом в лицо. и мы сваливали, забив на то, что как бы виноваты были в этом далеко не все, перелезая через изгородь тоже.
а светлое пятно, которое кажется ничего таким и вписывающимся в ебаную композицию шмотки, я поставила, когда пыталась отбелить ванную, потому что в ней остались следы от крови джексона.
жить вместе с братом, страдающим биполяркой и еще каким-то расстройством, не слишком весело, потому что не успеваешь отвести взгляд – он полез вскрывать себе вены. драть приходится не только бледный кафель на полу в ванной комнате, но и его руки, потому что он изрезал их все.

как тебе это, оакли?
я все еще выгляжу конченой дурой в твоих глазах?
— что предпочитаешь: искусство или матан? объясню тебе, блять, все, — косяк тушится и отшвыривается в сторону. лень вставать и плестись до урны, чтобы как приличный человек утилизировать мусор.
здесь все засрано, и я засрана — нахуя тогда делать вид, будто ты что-то значишь и что-то можешь. стоит раскрыть немного шире границы своего сознания — все становится более, чем ясно:
[indent] ты — ничего.
[indent]  [indent] ты — ничто.
[indent]  [indent]  [indent] я — ничто.

проводи лезвием глубже, дебила.
я не буду тебя жалеть.

у питера такие огромные глаза, что их очень удобно яростно ненавидеть. удобно, вглядываясь в движения, острые и резкие, злиться как на него, так и на себя.
марла шипит как змея, стоит ему снова появиться в комнате. марла дует на его шрамы, когда он прикрывает их рукавами рубашки.
марла его ненавидит. и любит. но ненавидит, все-таки, больше.

— ты такая же ебнутая, как и твой брат?
— нет, малыш, я еще хуже.

ридли потеряли мать где-то в огне, сжирающего остатки их несчастного дома. примерно в этих же остатках должен был оказаться и он. но то ли судьба — приколистка с хуевейшим чувством юмора, то ли он сам — счастливчик херовых душ, но магазин за углом спас ему жизнь. жизнь, с которой ему не очень хотелось иметь отношения.
ридли похоронили мать. они похоронили, но воспоминания питер опустить вместе с ней во влажную землю не смог. и уродливые шрамы на руках, плечах и ноге — свидетельствуют об этом.
[indent] {ты слишком сильно старался открыть дверь
[indent] ты слишком сильно хотел спасти того, кого невозможно
[indent] — окей, а если меня спасти тоже уже невозможно?
[indent] — умри}

ему нравится мысль умри. она его утешает. и ему совсем не нравится марла, с которой теперь приходится делить один дом.
а ей не нравятся его шрамы. зато очень нравится он.

«вот же хуйло»

---

их дом сгорел полтора года назад, и сейчас марла с питером живут в оставшемся от бабушки развалюшном домишке, куда систематически (примерно раз в два-три месяца дней на пять-семь) приезжает отец.
чтобы было понятно: в этой довольно-таки не сильно теплой семье, связующим звеном всегда была грета — мать питера и марлы. ее любил отец, не испытывающий сильных проникновенных чувств к детям, любил питер, считающий единственным понимающим человеком, любила марла, которая ставила ее себе в пример.
и каждый из них решил держать траур по ней своим образом:
первый — батюшка (пусть его будут звать адриан) — уезжал в бесконечные длительные командировки. работаработаработа. почти забывать лица сына и дочери. почти забыть когда-то дорогое лицо жены.
вторая — марла — решила злиться. что мать ушла и взвалила все на ее плечи. что теперь надо нещадно работать, дабы все поднять. что из колледжа вылетела, потому что, сука, больше не по карману.
третий — питер —предпочел молча сносить (=сходить с ума). на фоне всей этой пиздецовой персональной трагедии болезнь слишком ярко начала выражаться. слишком большая страсть к самоповреждению, слишком глубокое ощущение пустоты, слишком непонятное будущее, которое даже не нужно.
у питера прл и биполярное расстройство, слитое вместе.
у марлы проблема размером с семьдесят килограммов и сто восемьдесят сантиметров на плечах. и она очень бы хотела его не любить, но, к сожалению, так не может.
(зато питер может. еще как может)

---

все это там скомканно, что тотальный pizdec, я в курсе. обещаю, лично все окажется интереснее и лучше. адекватнее, чем сейчас в моей голове нарисовалось.
мне все равно, где вы пожелаете со мной связываться, если надумаете прийти, и от какого лица пишете. главное, пусть это будет грамотно и красиво, а еще без всяких дополнительных рюшек, миллионов цитат, музыки и гифок. они меня отвлекают от текста, я не падка на эти комиксы, эх. мне нравится содержание, а до него я имею привычку докапываться.
вот. это говорит о том, что я буду внимательно, все-таки, вас смотреть.
питер очень важен для марлы. не сколько как брат, а как человек, от которого она имеет прямую зависимость, но хотела бы от  нее избавиться. которого она любит, но эта любовь ее отягощает (никуда не уехать, не вернуться в колледж, постоянные траты на терапии, групповые сессии, таблетки, стационар, психиатр). питер же с каждым днем к марле испытывает стойкое отвращение, потому что его злит ее лицемерие (именно подобным образом он трактует ее поведение), и что она строит из себя человека, коим совершенно не является.
и это такой сгусток негатива, ангста и драмы на небольшой кривой домишко в амстердаме и не состоявшихся двух людей, доведенный до своей кульминации, действие с которой я бы и хотела начать, который должен прослеживаться в эпизодах.
а, еще! не надо брать хиленьких мальчишек на эту роль. да, он в ебаном состоянии, но он не слабенький женоподобный парнишка. больше скажу, питер должен драться с марлой и ее побеждать.
love, piece, бабл-гам.

наверное, все бы было лучше, если моя задница не лезла не в свои дела. например, не случилось  того столкновения в хуевом квартале, где меня угрожала выебать свора парней, после — я бы не стала сосаться как школьница, с чуваком, который уволок меня от них. я бы не забыла деньги для метро, не влипла бы в еще одну передрягу и не неслась через весь город в попытках успеть на ебаные занятия ебаных учеников во имя ебаных денег, без которых ничего в этом мире не сделаешь из того, что, конечно же, хочешь.
я бы жила спокойной жизнью адекватного взрослого человека (очень бы скучно жила), но не судьба.

судьба решила, что пора веселиться и устраивать треш да содомию, купаться в жестокости и наглости, позволять относиться к себе дерзко, хамски и грубо, и, самое страшное, тащиться по этому так, будто бы тебя клеят самым лучшим из всех возможных способов. может быть, оно так и было. может быть, меня реально торкало, когда парень вел себя неуважительно по отношению ко мне, но где-то на дне его глазенок сверкали химические реакции в мой адрес?
где-то в подкорке моего мозга точно значится осознание, что ни одному другому парню, да даже бывшему, даже в период, когда я в него была влюблена, я б не позволила подобное. заставила бы триста раз извиниться перед собой, придумала бы и принудила нести наказание, всячески бы измывалась и издевалась, а еще бы требовала вернуть меня каким угодно способом домой.
в случае с тайсоном я тщательно следила за каждым совершаемым им движением, за каждым взглядом, обращенным на чью-то задницу, помимо моей (моя все равно была лучше), тянущимися длинными пальцами за чьими-то образами и оценивающими комментариями, брошенными после. я поджимала губы, я отводила глаза, я мысленно посылала нахуй и его, и их, и не позволяла даже решить подойти к еще одной какой-нибудь классной фифе, вроде той на мерседесе, которая так мило прокатила его метров десять на заднем сиденье, а потом он причапал снова ко мне.
'реально мог уехать или, все-таки, я права и он наебал?'
как бы то ни было, будь рядом. стой рядом. даже, блять, не думай сваливать, пока я не разрешу.
я не вывезу находиться здесь с майклом.

вслух я ничего такого ему не скажу.

короче, если это не пизда, то я не хочу узнавать, что может ею быть.

{ все сначала кажется таким классным, когда на тебя западает один из самых клевых парней в колледже. когда ты с ним встречаешься, вы проводите все время вместе, его друзья становятся твоими друзьями, и все такое прочее, типичное для подростков, которые вдруг вбили себе в голову, что между ними может быть что-то стоящее (я вбила себе в голову). а потом — оп — и оказывается, он трахает твою подружку, если язык вообще повернется так эту шалаву назвать, и даже не подумывает раскаяться.
точнее подумывает, но разбитые стекла на его новой тачке и угрозы оторвать ему яйца, стоит еще раз появиться на пороге твоего дома, как-то отталкивают бедного мальца от тебя и направляют в пешее путешествие нахуй.
и ты счастлива
(конечно же, блять)
что тебя пронесло.

примерно так я себя утешала каждую ночь. }

если бы я могла сейчас взять и загадать желание, потереть лампу алладдина, воззвать к величайшим силам, нарисовать пентаграмму и попросить демона перекрестка мне срочно помочь — и мне бы дали гарантию, что это сработало, —  я бы так и поступила. я бы согласилась пролить собственную кровь (чужую, впрочем, тоже), лишь бы не видеть это тупое самодовольное лицо в зеркале заднего вида.
но он смотрел на меня, смотрел на тая, всем своим видом показывая, как ему забавно от сложившейся ситуации и какое огро-о-омное одолжение он мне вообще делает, и мнил себя лучше. мне хотелось рассказать ему буквально на пальцах, почему келли мне куда интереснее, приятнее и даже, невероятно, увлекательнее, чем он.
почему с ним я чувствую себя свободнее и ярче, почему после того, как мы разошлись, я невольно искала новой встречи и обрадовалась, увидев знакомую фигуру в метро.
но все, на что меня хватает, это поджать губы и молча ехать, уставившись в окно.

тайсон, кажется, сходит с ума.
медленно, но верно, принюхиваясь, как цепной пес, к нарастающему в автомобилю раздражению. он не понимает, то ли может чудить все, что вздумает его безумное сознание, то ли лучше не двигаться, все-таки, лишний раз и не испытывать судьбу. я не могу поведать ему в красках, как мне бы хотелось, всю долгую (короткую) историю наших ебаных с бывшим отношений, но в это он вдупляет сам буквально через пять минут.

удивительно острый ум. ты меня поражаешь, боксер. даже радуешь. говорить я тебе этого, ясное дело, тоже не буду, но намотай таинственным способом это на ус.

спереди слышится тихое-тихое хихиканье, я делаю шумный вдох. самое главное сейчас не вытворить что-нибудь самой, не сумев сдержать собственные желания, не въебать резко по лицу водителю, чтобы машинку не унесло в бок, в нас не вмазался кто-нибудь еще и вообще мы остались, черт побери,  живы. красочно представляю, как бы перекосило лицо этого урода, столкнись оно прямиком с рулем перед ним, или же вписавшись в окно и оставив на нем след.
но я спокойно отписываю дэни 'буду где-то минут через пятнадцать, дождись, с меня лучший ice cream', закусывая губы почти до крови — лишь бы продолжать молчать и делаю вид, что ничего не касается моей скромной персоны.
он остался мне должен (по гроб жизни мне должен), и я заставляю его платить так, как удобно мне самой.
не ему.
сука, когда он перестанет так зырить на меня и тайсона? мне что, приблизиться к нему еще больше, чтобы его ебаные брови перестали ползти вверх?

вдох-выдох. ничего не способно меня взволвновать и ничто не заставит как-то на происходящее среагировать. чем больше я буду язвить, тем больше этот несчастный будет убеждаться, что у меня остались к нему какие-то чувства.
они и правда остались. раздражение, охеревание и презрение —целый букет, который цвел и пахнул изо дня в день, не изменяя привычкам.
наверное, у меня выработался на него условный рефлекс.

и как бы глупо это ни звучало, но присутствие келли рядом — поддерживает и утешает. мне не так хуево, как могло бы быть, да и видя его невозмутимое лицо — похуистично-пофигистичное, доказывающее, что ему абсолютно срать на все, что происходит (где-то в недрах заметно, что его майкл тоже уже успел подзаебать) — я думаю, что все переживу.
переживу.

тайсон подает новые признаки жизни.

мой мозг проходит семь оттенков непонимания, прежде чем, наконец, до него доходит все, что он делает. прежде чем я нерешительно пододвигаюсь ближе, пытаясь выяснить, что именно он задумал. прежде чем он (уже мозг) успеет выдать мне триста пятьдесят альтернативных вариантов, каждый из которых будет заканчиваться 'дать по ебалу ему, а не майклу, сидящему спереди' или вдруг неожиданно ставшим подрагивать коленкам.
[indent] ты охуел или да?
[indent] зачем ты это делаешь?
[indent] и почему?

но я ничего не говорю ему, позволяя запустить под себя руку и переключаясь полностью с человека, ведущего машину, на того, что сидит подле меня. он с самого начала был интереснее. и с самого начала цеплял меня куда больше других. но внешне— внешне — я буду делать вид, что усиленно переступаю через себя.
ты же ведь другого и не ждал от меня, боксер?
ну что, поиграем?

— я не могу его бросить, — сначала мои глаза увеличиваются до размеров больших столовых ложек, но после возвращаются обратно — гребаная рука тая оказывается на моих бедрах, чувствует себя так крайне хозяйски, будто пришла к себе домой. мне хочется ему сказать 'ты, кажется, перепутал адресатов' и 'можешь сжать немного сильнее', но изгибаю бровь, поддаваясь вперед.
пусть майкл верит в этот спекталь (я сама поверю в этот спектакль), а мы с тайсоном келли повеселимся, пока не приедем домой.
— во-первых, дэнчик будет скучать, а, во-вторых, мы договорились на вечер, — продолжение фразы не получается таким убедительным, как мне бы хотелось, я отвлекаюсь на его пальцы на своем подбородке и на лице, снова стремительно оказывающемуся слишком рядом. окей, все плохо, я залипаю.
окей, все плохо, я хочу, чтобы он продолжал.

и тайсон продолжает. пока я не рыпаюсь лишний раз и позволяю ему самому решать, что творить дальше, он целует меня.
он целует меня.
блять, он целует меня на заднем сиденье машины моего бывшего, и делает это так, что я на секунду проваливаюсь во времени, забываю  о том, где мы находимся, лишь податливо двигаясь навстречу. опускаюсь медленно на спину, зарываюсь пальцами в его волосы, притягиваю к себе, чтобы он не смел останавливаться. do it. do it. do it. а я думала, ты трус, тайсон. думала, во второй раз снова придется тебя самой засасывать где-нибудь на пороге дома, когда ты меня до него снова проводишь.
но ты молодец.
и даже твои блуждающие похотливые ручки меня не смущают, хотя ты и ведешь себя вместе с ними слишком по-свойски.
(у меня складывается ощущение, будто ты знаешь мое тело всю свою жизнь)
(складывается ощущение, будто я узнала твое — одной из первых)
иначе я не могу объяснить, почему сама запускаю ладони под драную футболку, прохожусь пальцами по животу, поднимаюсь выше, после — ниже.
мне приходится держать в голове мысль о том, что мы тут не одни, что сейчас день, что я как бы (как бы) на первых свиданиях не даю и, на минуточку, хуево тебя знаю, а потому руки останавливаются, не доходя до ремня, но не возвращаются в приличную зону обратно.
может быть, просто я не приличная?
(кажется, ты очень хорошо оценил мой зад)
(можешь как-нибудь продолжить оценивать позже. я разрешу. повыебываюсь, но разрешу)

он останавливается, и, пользуясь случаем, возвращаюсь в обратное положение, вглядываюсь в его лицо, перевожу глаза на майкловское в зеркале заднего вида — он ошеломлен, но молчит. бля, я удивлена не меньше тебя, дружок. не реагирую на слова боксера сначала (сначала), потом выдаю: — помечтай пока и об эт.., — но не успеваю закончить, как он возвращается ко мне обратно.
господи, это ненормально, что я с такой готовностью ему поддаюсь. ненормально, что позволяю так нагло исследовать свое тело, сжимать, вжимать и придвигать к себе, ложить и поднимать.
я даже забываю, что все это делается лишь для бывшего, но потом резко прихожу к этой мысли. это все для него, а не потому, что я тебе так нравлюсь, да, келли?
признайся.
(мне пора от него оторваться)

второй раз поцелуй уже прерываю  я.

дыхание восстанавливается секунд пятнадцать, не меньше. майкл сидит как на иголках, и я чувствую его отношение ко всему происходящему, тайсон рядом — доволен собой как слон. я пытаюсь связать все-все-все случившееся за день в один адекватный паззл, но бросаю это идею через пару минут.
— я выброшу тебя у дома дэнни, он пусть делает, что хочет, —пожимаю плечами, будто не слышу, что говорит со мной.
мне плевать на него.
(зато мне не плевать на тебя, боксер. и понимание этого меня дико бесит)
(слишком бесит)
(сука, когда уже там все?)

я облокачиваюсь на плечо тая, рассматривая кончики своих волос. мне бы ему сказать, попытаться выдавить из себя, обычное человеческое 'спасибо', но итак его говорю — больно не давя своим локтем на него — парню впору радоваться и этому, зная меня.
вот только ему, кажется, абсолютно все равно, и он начал получать истинное удовольствие от всего, что было, пока я закусываю губу в попытках разобраться.
у меня нихуя не получается.
машина вовремя останавливается.  слава богу. я стала как-то слишком часто в последнее время его припоминать.

когда мы остаемся с келли наедине — майкл чуть ли не вышвыривает его на ходу в ожидании, пока тот уже выберется из его тачки — я облокачиваюсь на фасад дома дэнни, последний раз взглянув на часы — опоздала на восемь минут — жалкая туфта по сравнению с тем, что могло бы быть — и долго-долго смотрю на этого избитого жизнью, драного и при этом, такого отчаянного и уверенного в себе, парня. я делаю ему шаг навстречу, приближаюсь, как ни в чем не бывало.
мне интересно 'почему'. точнее, я очень надеюсь, что не выглядела настолько жалкой, что даже у ебаного тайсона келли возникла жалость по отношению ко мне.
дай упаси господь.
— ну так что? с чего вдруг такие приступы нежности?
на самом деле, скорее приступы страсти, похоти, химии. типа, не будь у меня п расписанию урока, я бы, скорее всего, сказала бы тормознуть у моего дома и молилась, чтобы ни отца, ни питера не было внутри, а потом затащила бы к себе наверх (если бы еще мы дошли наверх), но у меня есть уроки, обязанности и прочая вся серьезная шелуха.
вот она.
и вот он.
и я.