я хочу сказать, что мне страшно, когда вижу разъяренное лицо отца, открывая с трудом глаза после того, как, кажется, проспала несколько дней. хочу заставить свой язык снова мне подчиняться и как-то объяснить, почему это сделала, пальцами попытаться подтянуть одеяло, прикрыв себя от него.
я хочу вскрикнуть, когда чувствую, как он заносит свою руку, чтобы ударить меня, когда сталкивает мое слабое и еще неокрепшее тело с больничной койки, хватает сильно за волосы, дерет их, а за окнами мелькают образы медсестры и врача, боящихся зайти внутрь.
я хочу плакать,
горько плакать,
очень сильно плакать
[indent] но не могу.
[indent]  [indent] отец говорит, что самоубийцам место в аду.

все стартует три года назад: я стою на краю моста и перелезаю через перила. у меня впервые не дрожат руки, а пальцы спокойно соскальзывают с холодной металлической поверхности. капли дождя размывают весь старательно нанесенный с утра макияж.
я думаю только о том, что проиграла.
проиграла. проиграла.
я не умею проигрывать.
я не умею признавать свою вину. я не умею просить прощения, нести ответственность, быть обязательной. он так говорит, а я беспрекословно подчиняюсь ему.
владелец корпорации хван редко ошибается в людях — вот, что о нем думают все вокруг. но он ошибся во мне.

хван сын он идет так, что об этом становится известно всем в ближайших двухстах метрах: ее каблуки отстукивают настолько выверенный ритм, что ему даже нельзя подражать.
хван сын он носит только самые брендовые шмотки, красиво искристо смеется, очень грациозно и манерно двигается, произносит слова с акцентом то ли французским, то ли английским — пытается быть еще жеманнее (будто бы есть куда) и никогда не позволяет себе даже наедине с собственным отражением в зеркале нецензурно ругаться.
у хван сын он слишком дорогая ей репутация. точнее отцу. точнее отца.
и хван сын он была я.
я, имевшая всё.

сначала меня отдают в частную школу: там учатся дети таких же владельцев огромных корпораций, влиятельных людей южной кореи и прочих богатых и знаменитых. я не очень люблю это место, но послушно выполняю все, что от меня требуют, порой перегибая палку и стараясь изо всех сил. отец приучает, что общаться нужно только с теми, кто тебе соответствует, но там были дети и из более простых семей. ему не нравилось, когда я проводила время с кем-то из них, а мне не нравилось, когда он был недоволен.
к концу младшей школы я потеряла все то, что было во мне более или менее собственным и искренним, и решила стать той, кто будет вызывать в нем постоянную гордость.
так я отказалась впервые от своих хороших друзей.

например, когда нам было одиннадцать, чен сы помогал мне с уроками. мы учились в одном классе и часто сидели вместе в столовой, оставались после занятий в библиотеке, о чем я говорила папиному водителю, приезжавшему за мной. чен сы был одним из лучших учеников, результаты за экзамены которого всегда были гораздо выше моих. и даже тот факт, что он согласился что-то мне объяснять было для меня достижением, ведь теперь все стало бы понятно. но стоило мне вернуться домой — я почувствовала плавящееся прикосновение ладони наотмашь по своему лицу — 'не смей опускаться ниже!'. он не позволил мне расплакаться, заперев в комнате и поставив мать слушать под дверью, чтобы я не смела всхлипывать, и пока я давилась в подушку, чтобы сдержать подступающие рыдания, все продолжала думать: 'что именно может опустить ниже?' я думала: 'разве ты сам, отец, не опускаешься ниже?'
но хван джин хо не считал себя моим отцом. он был лидером, королем, императором — кем угодно, обладающим безмерной властью, но не отцом.
даже сейчас я не могу полностью его обвинить.

я всегда училась недостаточно хорошо. у меня не получалось сосредотачиваться на учебе так, как стоило, я отвлекалась на то, что оказывалось рядом: людей, учителей, слова, кем-то брошенные просто так, пейзаж за окнами или же собственные пальцы. господин хван убил бы меня, не будь я умна в точных науках и не знай я блестяще несчастную химию. кто бы только мог подумать, что химия и обоняние могут меня спасти. в работе парфюмера и в парфюмерной компании это играет и правда большую роль.
мне повезло. я искренне так считаю, потому что чувствовать запах дано далеко не каждому, а уж тем более, если ты относишься к подобной семье. и — вуаля — на фоне своей сестры, всегда справляющейся со всеми заданиями на 'отлично', я была полезнее для бизнеса, а значит полезнее и для него.

наши отношения с джун были полной катастрофой. они были теми самыми, которых называют 'ядовитыми' и 'токсичными', отравляющие что одного, что второго партнера. они заставляли нас драть друг другу волосы, выкручивать руки, больно щипаться до крови и кусаться так, что почти прокусывалась кожа. джун меня ненавидела, я ей отвечала тем же, потому что династия хван не рождает братьев и сестер, она рождает соперников. а я родилась старшей. и полезней.
вы понимаете реакцию джун?
но стоило ей отдать должное. стоило отметить ее невероятные умения и стратегические заслуги перед нашим отцом, который приходился ей 'папочкой', которую кормили в лучших ресторанах и водили с собой на рауты, пока я получала подобные предложения от нашего господина (господи, меня до сих пор подташнивает от этого) только тогда, когда стоило представить меня известным инвесторам, чтобы я втянулась в производство и маркетинг.
мне хотелось сбежать от этого всего, я была по их словам мягкосердечной и тонкокожей, глуповатой и слишком доверчивой. мне оставалось лишь улыбаться и соглашаться, пусть отец и бил меня за каждую провинность, повторяя, какой слабовольной я, все-таки, оказалась.
я все еще не могу понять: если я была так плоха на фоне джун, зачем было выбирать меня?

к концу старшей школы я научилась соответствовать и ему. ему, жениху, поставленному мне статусу. я выучилась шагать в определенном ритме, улыбаться одним уголком, снисходительно кивать головой или же в презрении слегка подергивать бровью. научилась грубить, переступать черты, не оборачиваться на когда-то дорогих мне людей.
я постоянно смотрела на джун, сияющую в свете софитов, выряжающуюся в короткие мини-юбки, оголяющую собственные плечи и сменяющую мальчиков один за другим. смотрела, как увлеченно следит за ней и мой молодой человек, а отец посмеивается с ее поступков.
если бы я сделала хоть отдаленно подобное — мне бы выкрутили шею. меня бы были об стенку головой, пока череп не оказался размозжен, и после этого — плюнули бы сверху.

я не помню, чтобы так били джун.

я помню ее всегда обращенный на меня высокомерный взгляд, от которого я не могла избавиться даже во сне, и свои жалкие попытки не обращать на него внимание. помню, как однажды больно пихнула ее в сторону, а потом схватила за воротник новехонькой блузки valentino и прижала к столбу, стоявшему позади: я, может, и слабохарактерная для тебя, но хруст позвоночника у всех одинаков. у нее дрогнул подбородок, но не дрогнуло ничего в глазах, и я знала, что это всего лишь имитация страха.
джун никогда меня не боялась. джун меня презирала. и презирала тот факт, что в дальнейшем ей, может быть, придется считаться со мной и подчиняться мне. зато ее всегда до ужаса боялась я.
это было смешно. мне не было страшно от появления отца, скорее я просто была задавлена его авторитетом, но джун заставляла меня испытывать какое-то животное опасение за свою шкуру, за свое будущее, за свои желания.
с момента ее появления у меня было четкое осознание: она способна забрать у меня все. так и вышло.
я должна отдать ей должное: джун была феномельной. я никогда не могла быть такой.

тогда не могла быть такой.
как хорошо, что все меняется, правда?

я ударю тебя. я возьму в руки нож, который ты оставил у меня в пояснице, и перережу им твою глотку.
я ударю каждого из вас.

мы возвращаемся к тому, что было три года назад: когда я заканчиваю университет, вливаюсь в отцовский бизнес и мелькаю почти на каждом важном мероприятии. мы возвращаемся к тому, что раз за разом у меня начинаю дрожать пальцы, и флаконы любимых духов со свистом летят на холодную плитку, бьясь об нее и растекаясь противной лужей.
как я собираю на коленках осколки, начинаю рыдать и получаю оплеуху за оплеухой. мне двадцать два. разве меня все еще должны бить?

я ничего не выношу. я строю из себя характерную дамочку — ту самую, что гордо можно назвать наследницей корпорацией, которая с достоинством носит фамилию 'хван', пусть совершенно ей не соответствует. я затмеваю джун, и ее почти никто уже не замечает: только в клубах да на дорожках, потому что в утешение сама прошу отца пихнуть ее в какую-нибудь дораму.
я смеюсь над ней, и бесы в ее взгляде все еще пугают меня, но больше я этого не показываю.
очень зря.

однажды она заходит ко мне в кабинет и говорит, что покажет им все.
она говорит, что у даена сбивается дыхание, когда он в нее входит. говорит, как ей нравятся узоры на его теле чуть ниже груди, которе когда-то я помогала ему набить в зале тату-салона.
ты будешь гореть в аду еще ярче, чем на сцене, джун
она смеется, и ее смех впивается в меня тысячей иголок, заставляя буквально задыхаться на месте. в глазах начинает рябить, и все пространство вокруг искажается. мне ничего не видно, ничего не понятно, не могу нормально дышать, будто бы внутри все сдавило.
мне приходится схватиться за стол, чтобы не упасть, пытаться наощупь найти стакан с водой, который она выбивает у меня из рук.
за последние два дня это вторая вещь, которая разбивается с таким оглушительным треском, отдаваясь тупой болью в висках.
за последние два дня это второй приступ панических атак, который я не могу преодолеть.
последнее, что я помню четко: ее улыбку и фотографии, где отец меня бьет.

одна мысль вертится у меня в голове:
[indent] я умру.
[indent]  [indent] я умру.
[indent]  [indent]  [indent] я умру.
и я правда хочу умереть.