[indent] предвкушение пиздеца — лучшее из всех испытываемых чувств.

я выбираюсь из постели, оглядываясь на малопривлекательное тело рядом, которое пытается сонно что-то сказать мне напоследок. он просит продлить встречу еще хотя бы до вечера, но у меня, к сожалению или к счастью, другие планы.
— прости, малыш, already taken, — имени его я не знаю. знать не хочу.
папочка, если бы увидел все, что творит его сладкая дочка ночами, наверное, предпочел бы от меня отказаться. долг бы распинался, почему я не смогла пойти более порядочным путем по жизни, как вообще посмела попасть в этот отвратительный бизнес и почему не ухожу, когда попадается такая возможность. я все думаю, как можно было бы ему объяснить, что я не хочу уходить, а еще без меня и моих постыдных делишек ни бизнес брайана, ни его собственный не смогли бы существовать.
зачем раскрывать лица таких щедрых инвесторов, взявшихся вдруг из ниоткуда? тем более, ведь можно просто сказать мне 'спасибо', большего я от него и не прошу.
удивительно, как широко раскрывают двери широко расставленные ноги. я все еще не могу поверить, что сумела сделать все это своими собственными. по сути, девочка без видимых талантов, которая старательно все угробила и просто оценила себя слишком высоко, чтобы работать кем-то на подхвате, оказалась чуть ли не моделью. многие интересуются, откуда у меня эти деньги, я всегда отмазываюсь, что мужчины добры.
ко мне очень добры.
если они не хотят другого.
если же хотят — на доброту не остается сил.

белое платье от ив сен лорана одно из моих любимых уже много лет. оно все так же, как и в свой первый день, висит под именным чехлом, достается в редкие моменты и каждый раз после отправляется в лучшую химчистку города. да, мне ничего не мешает надеть новое, сгонять по магазину, попросить кого-нибудь достать то-самое-прямо-с-подиума и обещать отсосать за это (нужно всегда быть благодарной, чтобы после они приходили только к тебе), но оно было первым.
первым платьем, надев которое я поняла, что могу сделать все, что только сейчас захочу; первым платьем, давшее ощущение собственной красоты, уверенности и сексуальности. я была лучшей в нем, желанней, чем все остальные; первым платьем, которое я купила себе сама. заплатила из собственного кошелька и никого не просила об этом.
оно было моим символом, моим амулетом и моим беспроигрышным вариантом, потому что подчеркивало все то, что во мне так сильно любят — ноги, ключицы, отливающее золотом сияние кожи.
может, девственницей меня и сложно было назвать, но в нем я выглядела почти святой.
в херню с 'ты у меня третий' верили каждый раз безотказно.

я встречаю господина эйвери под своим окном. этот старый хрыч, слава богу, платит мне больше. у него такие белые зубы, которые явно были заменены винирами не так давно, что я даже морщусь. oh  honey, я предпочитаю мужчин, выглядящих на свой возраст. одно дело, когда мужчина хорошо сохраняется. другое — когда делает вид. господи, не преминуй батюшку с брайаном это увидеть — как я растягиваю в улыбке свои губы, легко прикасаюсь к его щеке, позволяю его ладони коснуться моего зада и ухватиться за него, прежде чем сесть на сидение рядом с ним.
на моем месте хотелось бы оказаться каждой более или менее уважающей себя шалаве чикаго — этого дерьмового и уже порядком надоевшего мне города — но он выбрал меня. а все потому, что я понравилась его друзьям. сраный телефон срабатывает даже здесь.
спасибо тому, кто обо мне рассказал
[indent] (нет)
[indent]  [indent] (нихуя нет)

чтобы ему понравиться, мало будет отсосать или дать, или облизывать каждое его действие, ведь ему нужно все внимание. ебаное все мое внимание! я что, похожа на ту, что может его дать? меньше извращенцев и импотентов я люблю только единоличников, потому что ммм ало я товар постоянного спроса и меняющихся покупателей. какая тут верность? какое внимание на публичном мероприятии? тем не менее, я сама (!!! знаю, что будут лишние баллы) беру его руку и двигаюсь быстро к шатру, ведь, признаться, на свадьбы меня редко звали. все больше по номерам отеля, частным домам, клубам. а тут — побыть милой пару часиков, дать напоследок и свалить к ебеням, забрав страстно любимый кэш.
да и тиффани на ушах так приятно позвякивают, что солгать уж придется.
[indent] правда придется?
[indent] мать бы сказала, что нужно просто каждого полюбить.

я бы сказала матушке, что она может идти нахуй, ведь это ее любимое направление из всех.
кто бы только мог предположить, что когда-нибудь я с ней в нем соглашусь.
но об этом потом.

свадьба реально выходит классной: я любуюсь симпатичной невесткой в белом платье, которое сидит на ней хуже, чем сидело бы на мне; одариваю долгим взглядом ее жениха, потому что, предполагаю, что когда-нибудь н обязательно будет новым клиентом; мило беседую с каждым приближающимся человеком и упорно строю из себя возможно-ту-самую-мисс-эйвери, но нихера. его рука постоянно находится где-то нам моей талии, где-то на моих бедрах, где-то на моем плече, и спустя сорок минут пребывания мне начинает она порядком уже надоедать. я тщательно ищу способы смыться от пристального внимания и не понимаю, почему такая важность уделяется какой-то жалкой не очень дешевой (признаемся честно) потаскухе.
ну серьезно. чувак, ты снял шлюху, чтобы она порадовала твой взгляд на всеобщем собрании, потом порадовала твой член, потом свалила и не мешала жить дальше. к чему столько понтов и стараний?
я ценю качественный секс. качественные ухаживания я ценю меньше полной оплаты наличкой.
упс, такова жестокая реальность, или ему хочется, чтобы я построила из себя непорочную принцессу, готовую зачать от него ребенка? если бы хоть один из моих клиентов знал, как я триста пятьдесят раз проверяю наличие у них защиты и сама перестраховываюсь на всякий случай, то даже бы, пожалуй, оскорбился. или решил бы нанять меня на роль адвоката — настолько я была хороша.

— мне ненадолго, — легкое прикосновение к немного грубой мужской щеке нежными губами, — я скоро, — долгая задержка взгляда на глазах напротив, чтобы информация была усвоена. иногда приходится возиться с каждым, как с малым ребенком, тренируя и приучая к тому или иному своему действию. его рука соскальзывает, и свобода буквально дурманит мне голову.
блять. наконец-то! наконец-то! аве мне, аве марии и аве тому факту, что есть женская уборная, в которую всегда можно сбежать от любого, даже самого надоедливого мужчины. оглядываюсь на всякий случай — там заняты своими друзьями — счастливо и спокойно выдыхаю.
можно заняться собой.
вы знаете, что такое 'заняться собой' для эскортницы? это значит, найти того, с кем можно просто пофлиртовать. расслабиться и получить удовольствие, не оценивая стоимость его шмота, количество лошадей в его машинке, как много раз в год он сможет свозить тебя на море или подарить что-нибудь дорогостоящее. нужно всего лишь улыбнуться и на пару десятков минут отключиться от профессиональных привычек, побыть маленькой юной девочкой, которая хочет склеить мальчишку, но без того самого продолжения.
в конце концов, я что, только на секс и способна?
(отвечу сама: нет — потому что боюсь слышать 'да')

у долговязого парня в конце зала любопытствующий взгляд. я такой как раз и люблю.

однажды мне попадается на глаза твиттер какой-то проститутки. я не знаю ее имени и не знаю, из моего ли города она воообще, но она пишет вещи, о которых страшно говорить вслух.
я читаю каждое ее сообщение и чувствую, как меня выворачивает наизнанку, потому что не хватало духа признаться хотя бы себе в этом.
что я ненавижу каждого своего клиента, потому что он покупает меня, будто бы я жалкая вещь. что я прикрываюсь страстью к сексу, симулирую, подыгрываю, но никогда не чувствую себя собой.
что иногда я хочу отдаться бесплатно. хочу просто поговорить. хочу просто послушать.
я не хочу слышать 'расчет можешь найти на прикроватном столике' или 'возьми все, что лежит у меня в карманах', даже если это десятки тысяч долларов или подарки от булгари.
я хочу быть человеком.
я хочу, чтобы меня просто любили. хочу, чтобы видели меня.
не карие глаза, третий размер груди, рост - метр шестьдесят пять, шустрость, компетентность, умение широко раздвигать ноги и садиться на ебаный шпагат. не набор характеристик, не прокачку процессора, не мощность двигателя, а ебаную меня, хуевую, избитую и грязную, но меня.
разве я этого не заслужила?

иногда я думаю, как жаль, что меня не заказывают мои бывшие, ведь встречи с ними были бы смешными, а после вспоминаю — что таких и нет. за те несчастные пару минут, что я провожу с ним, сидя на раковине в туалете новомодного ресторана, начинаю ловить себя на мысли, что хочу остаться подольше. хочу сказать ему 'слушай, сладкий, не хочешь возместить ущерб этому старому эйверсу? я бы с удовольствием дала сегодня тебе, а не ему', но вовремя прикусываю язык.
зачем так сразу раскрывать тайну своей профессии? в конце концов, кто сказал, что мы так далеко зайдем?
(зайдем
[indent] разве по нам не видно?)

и его взгляд по мне заставляет с трудом удержаться, чтобы не начать изгибаться, чтобы не крутануться перед ним на триста шестьдесят градусов, не показать всю себя, потому что подобные взгляды — редкие, искренние и не связанные с тем, что за тебя платят, как за кусок мяса с витрины — слишком ценны. он вусмерть обдолбан, и мне впервые хочется присоединиться к нему.
встряхиваю головой, потому что пьяна здесь не я, а он; держу себя в тонусе, больно пощипывая длинными ногтями за бедро. мне нужно помнить о наличии клиента за этой дверью и о том, как испортится репутация, если сбегу; уйду; променяю одного на другого. черт побери, меня берут за то, что я делаю вид, будто обожаю их. разве могу я так подвести?
могу. еще как могу. но знать об этом им совсем не нужно.

иногда я думаю, что нужно брать почаще day-off, а еще, что нельзя связываться никакими симпатиями, но аз на раз не приходится, и порой, точно так же, как и сейчас, хочется сделать что-нибудь еще. хочется не просто трахаться с человеком, а узнать, какого хера он тут вообще делает; чем увлекается; чем думает или же дышит.
я не связываюсь эмоциями или привязанностями, отдаю должное постоянной клиентуре, верной мне, ставлю их по приоритету выше других и новеньких. уделяю им больше своего времени. я бываю очень им благодарной, но также хочу, чтобы были благодарными мне.

кеннеди сакс — одно из худших знакомств в вашей жизни.
вы еще успеете это понять.

я просиживаю в участке отца где-то восемь часов из двадцати четырех, потому что он боится оставлять меня одну дома. после случая с матерью, когда к нам ворвались грабители и прострелили ей голову, решив отомстить отцу за слишком честную службу, у него параноидальные мысли, что что-то подобное обязательно случится и со мной.
мне было пять, я смутно припоминаю ее рыжие волосы и яркую лучезарную улыбку, мне достались от нее только длинные пальцы, ловкие руки и звонкий смех. все остальное во мне — от отца.
и я люблю его.

я люблю его, потому послушно иду к нему на работу, не уговаривая отпустить меня на вечеринку к дэни, или халтуря с уроками, или же выкуривая пару косяков где-то на заднем дворе школы в укромном уголочке, чтобы никто не увидел. я не связываюсь с непонятными парнями (буквально до шестнадцати) и ставлю перед собой четкую цель: быть как он.
мне точно известно: никого в этой жизни лучше не может оказаться, потому что никто еще никогда не заботился так обо мне. если любовь и существует в этом мире в своем совершенном обличье — вот она.

отец только смеется своим низким баритоном, поглаживает длинную бороду и огромными лапищами хлопает меня по плечу. мне не сравниться с ним, но я не этого вовсе хочу.
'слишком опасная работка для тебя, honey', он улыбается, но я вижу беспокойство в его черных глазах, 'вечно ты лезешь в самый рожон', и на самом деле ему это не нравится, но я знаю, что зато оно заставит его мною гордиться.
мне хочется быть такой же в восемь, двенадцать, шестнадцать и восемнадцать лет.
пока я не делаю главную из всех ошибок, и она не рушит все, что мы с ним так старательно строили.

у кеннеди сакс четыре разбросанные татуировки на теле, каждую из которых вам нужно будет найти самостоятельно; по пол выкуренной пачки сигарет в день, две чашки кофе вдобавок; отличная походка, прекрасные способности в танцах и плавании, а еще она орет благим матом так, что вы пойдете на все, лишь бы она замолчала.
именно так говорят обо мне, но это мало волнует моих друзей или же волновало моего отца. до поры до времени. кажется, так всегда.

мне было семь.
впервые в его жизни появляется кто-то из женщин, кроме меня, после того, что случилось с мамой, и впервые я ощущаю острые лишения свободы. мне не нравится эта женщина, ее улыбка и то, как она себя ведет, пусть и старательно пытается мне понравиться. она вьется вокруг моей персоны двадцать четыре на семь, и отец даже разрешает начать оставаться в ее квартире, но я сбегаю к нему в участок, и отказываюсь быть с ней.
я не иду к ней, когда она приходит ко мне из школы.
я не отвечаю, когда она меня зовет.
может, ты и принимаешь ее в нашу семью, но я не приму.
мне семь, и отец выбирает меня, а не ее.

в десять я выбираю его.
когда он бросает мне что-то о соседском мальчишке джонатанов — ‘не надо связываться с такими, малышка’, киваю и подчиняюсь.
хотя ему двенадцать и никто во дворе не умеет делать такие финты на скейтборде. и из всех девочек вокруг он тоже выделяет только меня. у него сладкие губы из-за сахарной ваты, которые легко касаются моих за домом такеров через квартал, но стоит мне их ощутить на себе — я сбегаю, будто бы никогда меня с ним и не было.
‘выбирать отца, выбирать отца’.
я запомнила это с десяти лет.

светлые волосы цветы пшеницы, долговязая фигура и слишком проворные движения, как у змеи — отец ласково дразнит этого мальчугана ‘змеюкой’, пока тот не слышит, но слишком сильно за него переживает и покрывает почти каждый раз.
мы стоим по разные стороны одной решетки: я решаю логарифмические уравнения, он откинулся на жёсткой скамейке и смотрит в потолок. если бы у меня вместо умения быстро бегать и хорошо бить был талант к рисованию, зарисовала бы его.
с ним меня потом связывает почти год.
год чистейшей лжи собственному отцу
(впервые я выбираю совсем не его).

в следующий раз разочарованный взгляд отца встречает меня, когда я стою у университета, закинув на плечо сумку и нервно выкуривая вторую сигарету подряд. садиться в машину и слушать лекцию мне не хочется, снова ощущать груз вины на себе — тем более.
я просрала лучшую возможность в своей жизни, связавшись с собственным женатым преподом на юридическом, и меня флопнули оттуда, дабы очистить репутацию института. можно было сколько угодно говорить, что он обещал уйти от жены, что ему никто не нравился так, как я, и, может быть, да, я слишком хорошо умею идти к собственной цели, но мне нравилось быть с ним. почти так же, как и с убежавшим змеем, пять лет назад.

и мы возвращаемся с отцом (седина прореживает его темные волосы, и такого же серого цвета тусклые волоски украшают теперь его пальцы, он тяжело вздыхает, но тихо, надеясь, что я не услышала, а я кусаю ободранные уже губы, уставившись в окно) в полной тишине обратно, потому что каждый думает только ‘как ты могла так поступить’.
не знаю, как ему объяснить, что я гораздо хуже, чем он мог надеяться;
и что дальше, я буду разочаровывать его еще больше.

так уж вышло, что все более или менее важные персоны в моей жизни (отец, змей, кузен по маминой линии) являются мужчины и не разговаривают со мной уже на протяжении нескольких лет. их глаза в последний раз провожают меня холодно и равнодушно, пытаясь скрыть непринятие и боль. я тоже так делаю, потому что играю в ответку и взаимность до самого последнего вздоха, но чувствую сдавленность каждый раз, стоит только вспомнить кого-нибудь из них.
мне приходится так же грязно, как и с преподавателем с юрфака, добиваться внимания в светских тусовках; показывать себя как лучшую помощницу, которую вы можете найти ever; покладисто прогибаться, требовательно просить награду.
и я ее получаю.
я становлюсь помощницей одного из лучших пиар-менеджеров знаменитостей этого города,  и мне плевать, чего это стоило.
вам, надеюсь, что нет.

разве это не то, чего я хотела?

кажется, за столько лет пора бы и не ныть ничему в груди. все случилось ровно так, как я сама спровоцировала: поступление в колледж, гребаный роман с мужчиной, которому не была даже нужна, исключение, разочарование в отцовских глазах и побег от всего того, что было так дорого и близко.
я кончилась где-то по пути в соседний городок в тачке, которую поймала на трассе, угрожая оказаться вытраханной на заднем сиденье, но мне несказанно повезло - и грязные руки остались держаться за руль, а не за мою задницу, обтянутую драными джинсами.
каждый следующий шаг - еще дальше от всего того, чего когда-то мне так сильно хотелось, и при этом все ближе к тому, что я смела жаждать в своих тайных снах.

кеннеди сакс - девушка, которой будут смотреть вслед.

он тоже когда-то смотрел.

эмма трещит без умолку, будто бы не способна заткнуться. ее миниатюрный рот, расширившийся до пошло-похотливых губ с помощью уколов красоты, не затыкался ни на секунду: она успевала что-то базарить в эйрподс, торчащий из правого уха, швыряться в меня документами, которые стоило рассортировать, и при этом судорожно одеваться, напяливая на себя то одни туфли, то другие.
ее кабинет представлял огромное помещение с окнами от потолка до пола, будто бы в фешенебальном офисе могли быть иные, с беговой дорожкой, двумя вешалками одежды и небольшим раочим столом. а все потому, что эмма проводила здесь исключительно пару часов в день - все остальное время занимал кавински.

кавински не так говорил, не так двигался, не так даже дышал. он выбирал себе не тех подружек, непонятно как вел себя на сцене, не участвовал в тех промо-акциях, которые она выбирала, и примерно несколько раз в неделю мне приходилось таскать до ее дома (и лично познакомиться с ее мужем - его глаза так и остались висеть у меня на груди) сильные успокоительные таблетки, чтобы она могла функционировать дальше. я бы посочувствовала ей, не выбери она этот путь осознанно.
и не выбери когда-то я тот же.
кто бы только знал, насколько проще было бы всюду пробиться и получить место ее помощника, скажи я заветное 'oh, этот джесси? мы пару раз успели с ним перепихнуться. 9/10'.
я бы лениво накручивала волосы на палец и произвела бы фурор без этого долгого и мучительного процесса отбора, когда ты пашешь как вол двадцать четыре часа в сутки, выполняя все поручения, что тебе скажут.
шон обещал, что мне не придется даже шевелить пальцем. оки, свитхерт, ты сдержал обещание, вот только шевелиться пришлось всем.

на ней жаккардовое нюдовое платье и красные маноло бланик, на мне - черное атласное платье с открытыми плечами и золотые чу. может быть, я и не зарабатываю сотни тысяч долларов, но я умею нравиться.
и даже эмма (ой, как ее, миссис горди) обожала меня, пусть и не признавалась.

[indent] что-то горькое расплескалось внутри.
прикасалось к стенкам органов, требовало внимания, больно обжигало сосуды. визжало, страшно повизгивало, кричало. оно говорило упасть выходя из машины, заблевать заднее сиденье лимузина, опозориться перед ним. любым способом и любыми путями.

я не просто перепихивалась с кавински, ох черт, как было бы хорошо, окажись это правдой. я знала о нем практически все.
и он знал практически все обо мне.

в первый раз я увидела его в номере мотеля с преподавателем по гражданскому праву. спихнув с себя его тело, накинув махровый халат и отправившись в душ. мне было скучно, листала каналы, дома - как всегда - не хотелось тогда появляться. у отца была гребаная, так дико бесившая меня чуйка, на всякую дичь, что я могла начать вытворять. и - вуаля - я творила ее, как художники творят свои великие произведения.
белобрысая голова джесси мелькнула на одном из экранов.
не знаю, каким образом мне удалось пальцы заставить двигаться и щелкнуть канал обратно; не выключить все к чертовой матери; не швырнуть пульт прямо в сторону плазмы.
он смотрел на меня из экрана напротив, громко смеялся, тряс волосами, откидывал назад голову, и не сводил с меня своего взгляда, вот только во взгляде этом я больше не видела ничего от него.
а потом он запел.
плохо успело стать за несчастные доли секунды. из отеля я рванула так, будто бы за мной гнались псы.

во второй он появился резко перед лицом.
оглушающий рев музыки, шон, что-то шепчущий мне рядом на ухо, обещавший подскочить джонне, чтобы скрасить непутевый вечер в клубе, который мне уже совершенно не нравился, и мимо проплыл он.
мне не становилось так тошно, даже когда исключали.
как никогда кстати оказалась текила, что заказал мне ухажер, о котором я и думать забыла.
точно такой же, как тогда на экране, с теми же усмешками на лице, из ниоткуда взявшимися мускулами (серьезно, во время нашего знакомства, ты не был таким брутальным) и совершенно не заметивший меня. откуда мне было знать, что меня пригласили на твой концерт?
шон что-то тылдычил, что скоро ты порвешь всех и станешь новой звездой всех муз-чартов, я кивала вслед его словам, пытаясь найти хоть один острый предмет поблизости, чтобы вскрыться.
играть на гитаре меня научил ты.

было так страшно встречаться с тобой.

от смелой бравадистой кеннеди сакс, которая так долго воспитывалась всеми этими годами, глупыми мужланами и разочарованиями в жизни, оставались собранные со стола крошки. пока эмма продолжала говорить по телефону, отправляя ему смски, чтобы он спускался, ибо мы подъедем буквально через пару минут, я старалась найти в себе то, что хранила все это время - равнодушие, безразличие, напускное спокойствие.
мне уже не пятнадцать, не шестнадцать и даже не девятнадцать лет, чтобы убиваться по мальчишке, которого однажды вытащила из-за отцовской решетки.
я успела почти увести чужого мужа, спутаться с парочкой бизнесменов, с одной фривольной девицей и не морочиться с сексом - разве этого не было достаточно, чтобы доказать себе - ты его давно позабыла?
во только у меня все еще так по-детски подрагивали пальцы от осознания, что спустя.. четыре года? или сколько там успело пройти? после той сцены посреди аэропорта, где кроме боли, больше ничего не было, я снова увижу его. и не с холодного монитора, а прямо напротив себя.
и пока миссис горди продолжает кричать на него трубку, требуя переодеть сраный пиджак, я нахожу в себе последние силы, чтобы начать дышать.

пора было просто признать,
от джесси кавински (любимого когда-то мною джесси кавински) - ничего не осталось.
пора было признать,
как и от меня.