я не вижу его полтора месяца.
гребаных полтора.

он не появляется больше на пороге моего дома и не заваливается пьяный, смеющийся издевательски и самодовольно, в комнату через окно.

сначала, все думают, что в моей жизни происходит что-то очень хорошее, ведь я так часто начинаю улыбаться, будто отца вылечили или брат устроился на работу мечты - это правда и неправда одновременно - просто никто больше не врывается к нам, не угрожает моей семье, не раздирает мое горло каждую ночь, высасывая кровь, пока не насытится; никто не заламывает мне руки, не сдавливает хрупкую шею, не оставляет следы от своих клыков по всему телу и не заставляет меня податливо выгибаться под собой.
моя жизнь лишается своего главного мучителя и предоставляет, наконец, шанс быть спокойной мной. я перестаю быть  его загнанной дичью и выбираюсь из расставленных им силков.
и спустя полтора месяца начинаю ужасно скучать.

руки винсента становятся моим наваждением. иногда они приходят ко мне во снах, поглаживая пшеничного цвета волосы, а после натягивают их так сильно, что я кричу от боли. 
я провожу пальцами по его острому лицу (он похож на дьявола, но не принадлежит ему) , ногтями позволяя себе давить - он усмехается, и я пытаюсь понять, когда успеваю влюбиться в эту усмешку.

я скучаю по нему.
скучаю так, что начинаю ждать, когда он вернётся; специально флиртую со всеми подряд, кто меня окружает; хожу на вечеринки вроде той, где встретила его.
винсента нет ни у меня дома, ни на тусовках, ни где-либо рядом со мной.
(внутри меня что-то начинает выть.
я думала, что вампиры - наркоманы до крови, но неужели и мы - наркоманы до них?)

— рут! - у неё напрягаются пальцы и чуть не проливается стакан с кофе от резкого голоса за спиной. рут вскрикивает, потому что сжимает картонный стаканчик слишком сильно и обжигается, дергает рукой, шипит недовольно и разворачивается на нину, стоящую за спиной.
нина.
нина нина нина.
когда последний раз мы разговаривали с тобой, дэнверс? лет так пять назад? ещё бы столько же с тобой с удовольствием не говорила.

увы.
это все дэнверс нина — бывшая подруга рут уилсон, с которой у них вышел большой спор много-много лет назад.

— ммм? — она пытается сделать максимально незаинтересованный и заскучавший вид, лениво достаёт салфетки, чтобы вытереть следы от кофе из сумки, откидывает назад волосы, вредно лезущие в глаза. нина подходит к ней на высоких каблуках и в узких скинни-джинсах и напоминает ей кэмерон диаз из какой-нибудь очередного крутой с ней комедии в главной роли. рут думает, бросая краем глаза на неё долгий взгляд, что в прошлую встречу должна была стереть ее лицо в порошок и выдрать каждый волосок до последнего.
наблюдая за псевдоприятной улыбкой от дэнверс, она понимает: нина бы тоже очень хотела с ней это сделать.
прости, кис

— ты что-то хотела от меня? — что-то - это убраться отсюда подальше, где они делали вид, будто бы не знали друг друга до. я бы с легкостью продолжила притворяться и дальше.

— ты как всегда само недовольство, уилсон, — саркастичный тон и миленькое выражение лица. рут закатывает глаза, не сдерживая ухмылки, — а ты как всегда королева местных шалав, дэнверс. видишь, — она комкает белоснежные салфетки с парой коричневых пятен на них, представляя нину вместо, — мы с тобой константы этого города.

(джонатана я тебе не прощу, пусть вы с самого начала друг друга стоили)

джонатан — ещё одно имя в списке рут уилсон, о котором она не выносит говорить.
следующий будет винсент. но винсента уже нет.
(все дорогие ее сердцу мужчины сваливают в закат, оставляя ее одну.
или променивая ее на таких красоток, как нина.
кто же знал, что винсент станет одним из них?)

«я буду тебя ненавидеть
я буду тебя ненавидеть
пусть и скучать»

— твоей злопамятности, рут, позавидует сам дьявол, — ноль реакции. и ноль уделённого внимания, — а я ведь хотела пригласить тебя сегодня к себе.

уилсон резко отрывается от телефона, в котором быстро набирала смску и долго-долго смотрит в глаза нине напротив неё. ты выжила из ума? ей бы громко рассмеяться прямо в лицо той, выплеснуть на нее кофе за все выплаканные когда-то ею слезы, послать в пешее путешествие до мужского детородного органа (самый частый пункт ее пребывания, рут уверена), но внутри что-то ёкает, вспоминая старые-добрые, когда они могли годами обсуждать самые глупые вещи, и когда рут не считала себя ни каплей хуже ее;
когда можно было гулять ночами напролёт, спорить касательно парней и строить сногсшибательные планы по порабощению тех, кто нравился больше других.
до того, как появился джон. чертов джон.
и уилсон почти произносит 'а свали-ка ты нахуй, нинчик, свали и больше даже не смей ко мне возвращаться, со мной заговаривать или же подходить', но рот открывается и закрывается, пока дэнверс пристально продолжает на нее смотреть.

— я правда хочу все исправить.
а я хочу тебе верить. и рут уилсон ломается в очередной раз, позволяя старым надеждам взять над ней верх, пока еще не представляя, что ее будет ждать сегодняшним вечером, и как неожиданно сильно она возненавидит саму себя за то, что предала свою гордость.
оно никогда не стоит того.
и никто. (это теперь она запомнит на очень долгое 'все')

рут собирается с особенной тщательностью, вспоминая красивые накрахмаленные шторки в гостиной у нины и как ее мать всегда следила за порядком их дома. она распускает свои золотистые волосы, надевает довольно короткое платье и позволяет себе босоножки на небольшом каблуке.
нет, уилсон не собирается никого клеить, но вечно классически одетая дэнверс иногда вызывала в ней стойкое ощущение собственной ущербности, которую невозможно было остановить. а потому сейчас ей, почему-то, хотелось дать фору ей, доказать что-то: то ли нине, то ли самой себе, то ли ее матери, то ли их старым подружкам, что рут, в джинсах, шортах или же коротких юбках, может выглядеть лучше их всех.
(винсента все еще не было. даже ни одного смс. рут ему, конечно, ничего не писала)

путь до нее занимает двадцать минут.
уилсон вглядывается в старый фасад дома, делает глубокий вдох и подходит к двери, нажимая на звонок в форме разинутой пасти льва. еще со времен школы семейство нины было известно всем в их городе за счет своего пристрастия к пафосу и чрезмерно, буквально вопящим об этом, вещам.
она входит. и они, кажется, даже начинают говорить.
— слушай, — в голосе дэнверс слышатся какие-то подозрительные нотки, и рут напрягается, уже готовясь услышать то, что ей совсем не понравится, — я забыла сказать, что ко мне зайдет еще парень, — брови медленно ползут на верх, как и глаза. серьезно? тебе захотелось выпендриться передо мной своим парнем? — он очень хотел зайти, а мне таааак нравится, что я не могла отказать.
— о боже, ты неисправима, — она заправляет прядь волос за ухо и пожимает плечами, мол, окей, пусть твой очередной дружок проходит. мне все равно.

не все равно.

когда дверной звонок разносится по всему дому и нина бежит открывать дверь, рут облокачивается о спинку дивана и заливисто смеется над стараниями бывшей подружки. — не пались хоть так сильно, что он тебя сводит с ума! — рут бы добавила обязательно, что-то в духе 'как я', но вовремя прикусывает язык, прежде чем откусить его себе вовсе.
потому что там стоит он.
полтора месяца его не было. винсент растворился в воздухе, однажды оставив ее под утро, и больше не возвращался, будто бы его никогда и не было. ни одной весточки, ни одного слова, ни единой жалкой смски. рут тянет правую руку к горлу, потому что, кажется, начинает прямо здесь задыхаться. то ли горло веревками обмотано, то ли цепями. размотать она не способна. ка и отвести свой взгляд. его пшеничного цвета волосы. его самовлюбленная острая ухмылка. его способные изъесть глаза.
и они смотрят не на нее.
рут уилсон хочет кричать.

[indent] винсент становится хозяином моей жизни. он решает, когда придет, а когда я проведу ночь в одиночестве; что мы будем пить, на какой машине меня забрать и забирать ли вовсе, с какой подругой мне лучше продолжить общение, а с какой — покончить напрочь. он ревнует меня к друзьям. фырчит и водит носом, будто это не имеет для него никакого значения, но каждый раз его губы превращаются в плотную тонкую нить, и будь его сейчас воля — методично убил бы каждого, кто на меня смотрел. он неукоснительно следует за мной, даже если его нет рядом, всегда знает, где я нахожусь и что делаю. ему известны мои привычки, все пристрастия и позорные моменты. иногда он дарит мне подарки в виде дорогущих платьев, иногда — что-то более ценное (для меня эмоции всегда важнее) наподобие айпода или какой-то мелочи, с которой связаны наши воспоминания. он говорит, что ему плевать на мои чувства или мысли, но при этом я вижу, как заинтересовывается, когда я начинаю говорить.
порой я бросаю что-то в духе 'хочу уехать отсюда подальше', порой — что уеду. одна. игрушки не уходят от своих господинов, а домашние животные существуют только тогда и там, когда решают хозяева, но я — на редкость бракованная кукла, со мной такого не будет.
или же будет?
мне еще неизвестно.
но мне не нравится его взгляд (я знаю, что далеко от него не уйду).

[indent] это становится фарсом, главным героем которого является вин. он может сколько угодно делать вид, будто бы я пустое место для него, при этом не имеет возможности скрыть увлеченность внутри. если я что-то и умею делать хорошо, так это понимать, что испытывают ко мне люди, и даже вампирская сущность не помогает харперу скрыть столь очевидный факт.
мы в ловушке, дорогой, и, может быть, впервые не я твоя мышка?
я перевожу взгляд с него на нину и с нины на него. сколько денег он спустил, чтобы ее впечатлить? сколько денег, чтобы впечатлить ее матушку? сто одна роза? кабриолеты бугатти? завтраки у тиффани, как в одноименном фильме, на специальной веранде персонально для нее?
запросы нины дэнверс могли быть бесконечными, стоило только ей позволить открыть свой рот, и, к сожалению, губозакаточной машины такого же размера не существовало. но я знаю его стиль, и, могу догадаться, что продолжалось это вперемешку с полным ее молчанием и долгим-долгим сном, после которого она не могла вспомнить ничего, кроме 'невероятной эффектной ночи'. в отличие от нее, я помню каждую нашу ночь.
мне хочется сказать ему в лицо: 'спорим, ты помнишь тоже?'
[float=right][/float]

[indent] я понимаю, кто он, на третью встречу. когда он обнажает клыки и смотрит на реакцию глупой маленькой девчушки двадцати лет, сделавшей всего один шаг назад. я не делаю второй, потому что в сказки о вампирах никогда не хотела верить, но отрицать очевидное уже не под силу.
а еще, потому, что от готовящегося прыгать тигра уже нет смысла бежать.
его клыки тогда вонзаются в меня в первый раз.
после они начинают исследовать мое тело более, чем периодически.
в дом я пускаю его дней через пятнадцать. знакомлю с отцом и братом – через тридцать. винсент закатывает глаза и злится, когда я сливаюсь от всего, что он требует по началу (удивительная наглость, до сих пор не понимаю, почему он оставил меня м живых. еще больше удивляюсь — как я спокойно и хладнокровно смотрю на это). чуть позже он угрожает мне, чтобы я это сделала, и я ведусь на поводу, ведь, блять, как тут не поведешься? либо соглашаешься и выполняешь до каждой мелочи отданное тебе указание, либо бьешься на земле в конвульсиях с оторванной головой. я слишком сильно люблю свои шелковистые светлые волосы, чтобы так ими разбрасываться (он окажется первым, кому я позволю дергать за них. впрочем, он окажется первым во всем.

[indent] и на террасе меня швыряет из одной стороны в другую: мне хочется облокотиться на балкон и откинуться назад, позволяя ветру играть с волосами, а винсенту пытаться понять: хочу ли я сброситься или просто наслаждаюсь моментом; хочу почувствовать себя снова в его цепких руках // охотничьих, коснуться его губ настойчивее и требовательнее, потому что он мне задолжал за свое отсутствие в течение полутора месяца; хочу больно сжать ногти на его подбородке, впиться ими в мягкую кожу и злиться, бесконечно сильно злиться, потому что как можно было променять меня на нее?
и меня продолжал терзать вопрос — если это все было его триумфальным возвращением, то.. зачем ко мне вообще возвращаться?
нас же много у тебя, вин, девочек-с-клеймом. так зачем тебе переживать обо мне столь сильно?

[indent] — ммм, — единственное, на что хватает сразу после его слов.
я отворачиваюсь, чтобы скрыть лицо. на секунду пальцы чуть сильнее сжимают рука его куртки, накинутой мне на плечи, согревающей немного в этот холодный вечер на всем его протяжении (я заберу ее с собой). глупо было надеяться, что он скажет, будто бы правда уезжал. не уезжал. не захотел, не планировал, просто солгал.
мне приходится сглотнуть комок в горле и впиться зубами в нижнюю губу, отчего снова ощущаю солоноватый привкус крови и небольшую боль. все мое тело покрыто им. каждый сантиметр — в его честь.
(он уезжал и возвращается, когда ему вздумается.
трахается, а потом заявляется обратно, будто бы я должна броситься ему на шею.
самое противное, что я и хочу. вот только сейчас очень больно)
я снова оказываюсь напротив нины-джонатана пару лет назад в школьном туалете. смотрю, не отводя разбитого взгляда, как он целуется с ней, как она обхватывает его, и они едва заметно улыбаются друг другу. джонатан был моим парнем на протяжении трех с половиной лет, и тоже решил, что без меня будет веселее.

разочарование не скрыть на моем лице.

[indent] — и смысл тогда был возвращаться? — локтями облокачиваюсь рядом с ним, устремившись на огни ночного города и неоновые вывески клубов поблизости. мне нравится это смешение флуоресцентных красок, потому что оно мне близко: слепящие глаза, врезающиеся в память, вызывающие боль и отторжение, и в то же время зависимость. никого не напоминает тебе, харпер? мне лично очень, — гулял бы себе в европе дальше, — или в италии, или в испании, или хрен знает, где, — глядишь, и там стало бы повлажней, — в тоне даже нет насмешки. я делаю еще те успехи.
краем глаза вглядываюсь в образ винсента рядом со мной. мне никогда не нравились мужчины старше, потому что я ощущала слишком большую силу внутри них, и с опаской к этой силе, конечно же, относилась. мне никогда не нравились блондины, или те, чьи ухмылки были способны перерезать мне вены на руках, но вот он. шестидесятишестилетний вампир (почти ровесник моего отца), чья макушка светится в ночи и каждого движение которого может оказаться для меня последним.
может, он внушил мне себя полюбить? может, ему нравится, когда игрушки неистово кричат, чтобы на них обратили внимание?
но я не кричу, вин. я беру его, если хочу, заставляю смотреть лишь на меня одну и не видеть никого другого. так думала, по крайней мере, до того, как ты пропал.
(я плохо умею скрывать эту боль)
нина так не умеет?

[indent] — ты делаешь вид, будто тебе все равно, — я поворачиваюсь к нему, — но сам проделываешь такой путь, — делаю нарочито акцент на 'такой', — так стараешься, — акцент на 'так', — только чтобы.. чтобы узнать, скучала я или нет?
скучала скучала скучала
— ты расстроишься, винни, — мое лицо отвратительно близко к нему. только бы удержаться, — нет.
я чувствую, как застывшая кровь начинает в нем закипать. больше никто так с ним не может, а потому, даже если меня здесь убьют, это будет того стоить.

[indent] тема с дэнверс искренне ненавистна и мне, но она позволяет держать дистанцию. мы играем с харпером в беспрерывное горячо-холодно, когда он то прижимает меня к груди, словно бы никогда не отпустит, то отшвыривает и смеется над тем, как отчаянно я пытаюсь встать, скрыв боль м потянутых мышцах; я улыбаюсь ему лучезарно и радостно сажусь в машину, чтобы после равнодушно реагировать на все, что он рассказывает.
я бы даже могла сказать, что знаю почти все его секреты; что являюсь кладезью его знаний; что он доверяет мне. не думаю, что из всех этих полугодовалых подружек (хелло, итс ми, я всего лишь одна из), будет настолько в курсе.
еще одна причина меня убить.
— я бы предпочла, чтобы она сдохла от зависти, а не от вампира, решившего утолить ненадолго свой голод, — благородство? отнюдь. ни в винсенте, ни во мне его нет. скорее всего, по этой причине мы так хорошо и сошлись, — сечешь фишку, вин?

[indent] на террасе воцаряется молчание. я провожу пальцами по перилам, рисую неизвестные замысловатые узоры. думаю, чем бы могла сейчас заниматься: пытаться решить задачи на завтра или болтать по телефону с дином, с которым мы дружили с первого класса. вполне возможно, чтобы я лежала на постели и просто смотрела в потолок, систематически бросая взгляды на дверь или окно, надеясь, что кто-то в них уже появится.
потом я думаю, что делала бы, не будь винсента вовсе. переспала бы с половиной группы? тусила бы каждый день с новыми знакомыми? или же посвятила бы все дни напролет отцу?
рядом с вампирами обычно люди чувствуют себя в опасности, а я — защищенно — хотя в любой момент и могу умереть. мне нравится касаться его.
и нравится, как в редкие моменты в ним проявляется что-то чисто людское — буквально ранимое, на один заветный миг — как сейчас.
мои пальцы должны были ощущать стук его сердца, но там ничего не стучит. ты и правда ледяной, вин.

[indent]

[indent] обещай, что не солжешь мне.
давай заключим пари: кто кому будет пытаться чаще соврать, потому что боится рассказать правду? ты будешь верен, что это окажусь я, потому что мне есть скрывать, но на самом деле всегда будешь ты, ведь секретов в твоей жизни больше, чем когда-нибудь будет в моей.
давай просто попытаемся быть до конца искренними: что мы нашли друг друга, потому что испугались одиночества в данный период времени; что это забавно и весело, и куда интереснее, чем глупые смены партнеров каждую ночь; что ты наркоман до эмоций, пусть и являешься ходячим трупом, а я не самая разумная девочка из тех, что есть.
если бы меня спросили, с чем я могу ассоциировать тебя, винсент, я бы сказала со взрывом звезды, потому что после тебя — все оставшееся убого.
ты можешь себе представить, как сильно я могу тебя полюбить?
только не солги.

[indent] моей семье было суждено развалиться еще в ту минуту, когда они только решились стать оной: родители отца были против, заведомо зная, что от него ничего после жены не останется. от него и не осталось — это тело, дохаживающее последние годы, терпеливое, очень принципиальное и умное тело, мозг в котором продолжал лихорадочно работать и дальше.
если бы он не умирал, черт побери, как сложно произносить это даже в своем сознании, он бы выбросил харпера из дома, стоило бы тому появиться на нашем пороге. схватил бы нож, разозли тот его, кричал бы на меня, пока н сорвал голос, чтобы я не смела больше говорить с вином. но не может.
я вижу бесконечное, очень тяжелое, сдавливающее осуждение в его глазах, и каждый раз, отворачиваясь, чтобы уйти, говорю 'прости'. прост, пап, что я слишком слабая и мне не хватает твоей силы, дабы справиться с собственной зависимостью; прости, что не до такой степени гордая, как ты, и продаю подарки, которые он мне сделал, чтобы купить тебе лекарства; прости, что не оказалась гениальной художницей, певицей или актрисой — и не смогу никому передать все то, чему ты меня учил.
прости.
перед винсентом я никогда не стану просить прощения.

[indent] вся обстановка у него дома накалена до предела, и каждый шаг, каждое касание с полом — подобно шагам русалочки из одноименной сказки — сотня игл втыкается мне прямо в ногу, заставляя содрогаться от боли. я знаю, что он думает обо мне, знаю, что злится, знаю, что готов был бы даже свернуть мне шею и прогрызть хрупкое горло, но что-то останавливает его от этого, и я не хочу говорить, будто это какие-то глубокие чувства ко мне.
винсент не любит меня
(не так ли?)
винсент просто привязан ко мне, как когда-то была и я к любимой своей игрушке
(и ничего больше?)
и ничего больше между нами нет и уже никогда не будет.
пора принять.

[indent] я стою позади него. в какой-то момент у меня отступает вся злость, вся ненависть, все раздражение. мне просто хочется сесть рядом и положить на него голову, хочется, чтобы он пальцами зарылся в моим волосы, больно их натянул, заставил привстать и поцеловать его. а может мы бы так и остались — просто сидеть. но все, что связано с нежностью и заставляет испытывать к другому человеку что-то искренне теплое — это все ему не подходит и совершенно не придется по духу, потому что винсент харпер — это насилие, это боль, это агрессия. ему нужно дальше, больше, выше. нужно, чтобы ты громко выстанывала его имя, чтобы у тебя подгибались коленки, чтобы после ты с трудом передвигалась и всегда хотела его. одного его. и он может триста раз быть уверен, а я могу триста раз отрицать, что это так, но если бы он спросил меня: 'ты пойдешь?', я, закусывая губу и наступая на горло своей гордости, на выдохе произнесла: 'пойду'.

« — чего ты хочешь?
— быть с тобою в аду »
вспышка моей ярости прошла, и оставила только пепел.
можно я в нем утону?

[indent] он спрашивает меня про нее, но, конечно, подразумевает их. у винсента за спиной около сотни, если не больше, глупых девочек, подобных мне, готовых на все ради его персоны. влекущих свое жалкое существование, пока ему этого хочется, прогибающихся, стоит ему намекнуть, на выдохе произносящих его имя. они ничем не отличаются от меня, это все те же рут уилсон, но немногим временем раньше, может быть, не блондинки, может быть, не высокие, может, не такие стройные, без грустного бэкграунда за спиной и куда менее злящие его.
разве харперу не нравится ненависть?
еще как нравится. она для него на вкус как чистый неразбавленный виски — лучшее, что может быть.
для меня же далеко не лучшее он.

[indent] иногда мне хочется рассказать о своих бывших. о тех, кто реально остался внутри и есть до сих пор, посмотреть на его реакцию (злую реакцию, я все знаю), на его поведение после. я могла бы их выдумать, ему бы пришлось это проверить, а могла бы ничего не говорить ему никогда (для нас 'никогда' — это еще пара лет, больше у меня в распоряжении с ним не имеется). следующая рут уилсон будет так же пытаться узнать у него, кто же был там до, и он, посмеиваясь и скалясь, начнет нас перечислять.
мне не остаться одной.
даже если я буду этого очень сильно хотеть.

[indent] — не знаю, — в голосе привычные стальные нотки. я понравилась тебе благодаря им? — их всех.
всех тех, кто был до меня. всех тех, с кем я буду вместе. ты выделял кого-нибудь так же, как порой выделяешь мою персону? или прячешь этот секрет, чтобы никто о нем не узнал?
снова солжешь мне?
ты всегда лжешь.
— ты мог бы не появляться вообще, — я пожимаю плечами, но не рушу расстояние между нами. во мне нет вампирской силы, чтобы гореть постоянно, и сейчас я только тлею, потому что, кажется, сгорела совсем, — не увлекся бы белобрысой девчонкой на вечеринке, — мы оба знаем, о какой я говорю вечеринке, — не нужно было бы ничего мне сохранять.
не нужно было бы приходить.
не нужно было бы любить.
впрочем, тебе совсем не до этой эмоции, винни, я знаю.
прости.

[indent] — убей меня, когда отца не станет, — я не знаю, почему оно вырывается. я стою напротив него, смотрю ему в глаза и во мне нет ни тени страха или отчаяния. мне просто больше незачем больше жить, а продолжать существовать ради увеселения харпера я не хочу. пусть найдет себе кого-нибудь еще.
потом.
сейчас буду я, но я закончусь, и он заведет себе новую игрушку на неизношенных батарейках, — можешь убить раньше. главное, не оставляй жить потом.
и этим всем я подразумеваю, что мне не нужна ни вечность, ни бесконечность, ни любовь, ни надежды. мне не нужно выходить замуж, искать парня, пытаться дальше жить, потому что я просто не хочу жить. все вдруг становится так до предельного просто, что не могу понять, почему эта мысль раньше не возникала в моей голове.
почему я всегда боялась, что винсент может уйти, когда могу уйти я, еще до того, как совсем успею ему осточертеть и надоесть одним своим присутствием рядом. все закончится, не заставляя его напрягаться. я сама об этом прошу.
мне не хватает только добавить 'молю' или 'пожалуйста', но они виснут в воздухе, и он знает, про что я говорю.

[indent] дергаюсь, когда бутылка в руках трещит по швам и разбивается на сотню осколков. ты можешь кричать, ругаться и пугать меня, будто бы это не так, но вот они  — ты, винсент, эти же битые осколки. и я тоже.
еще одна причина, почему мы удивительным образом сошлись.
и очередная причина, почему разойдемся.
кровь капает на ковер, я слежу за каждым его движением. вин не обращает внимания, не дергается, не шипит от боли. он не чувствует боль, максимум, жалеет, что испортил качественный виски.
когда он начинает двигаться, я немного вжимаюсь в спинку кресла, на котором сижу. он делает ровно двенадцать шагов. двенадцать медленных плавных шагов до меня, чтобы обойти и зайти со спины. двенадцать шагов, которые вдруг увеличили напряжение между нами вдвое и заставили буквально на пару секунд снова закрыть глаза.

[indent] его прикосновения плавят мой металл. он проходится пальцами по задней стороне шеи, убирая волосы, чтобы они не мешали ему. выводит причудливую 'v' — ту самую, которую набил мне. я не знаю, что это, точнее могу лишь догадываться и не понимаю, зачем она нужна.
может, это фирменный знак харпера, и если я пройдусь по городу, то найду еще не одну девочку с чем-то подобным на своем теле, — не знаю, — произношу на выдохе резко, чтобы не отвлечься от его касаний.
его ответ не заставляет меня удивиться. это почти то же самое, о чем я думала. все то клеймо, которое ставят пастухи на своих овцах, чтобы не перепутать их с чужими, но в данном случае — чтобы чужие не взяли его.
— твой глиф — это ошейник с именем владельца на нем, так? — я даже не обижаюсь. мне не на что.
ведь ты сказал мне правду. второй раз за вечер, наверное, мне стоило бы быть благодарной.
но одна вещь мелькает в моей голове следом, и я разворачиваюсь к винсенту лицом, вставая коленками на кресло, отчего оказываюсь с ним на одном уровне глаз. я хочу видеть их, когда спрошу, — тогда какая разница, кто еще решит поиграть с твоей игрушкой, если она не ценна для тебя?
я наклоняю голову в бок, я не перевожу своего взгляда.
мои руки тянутся к его раненой руке, требовательно кладут на спинку кресла рядом с собой, аккуратно вытаскивают осколок за осколком. слегка дую на нее, слегка сжимаю, пытаясь остановить кровь.
я хочу правду. каждый раз. от тебя.

[indent] дай мне ее, винни, а я в ответ отдам тебе все, что у меня есть.

первый раз я пересеклась с тони в магазине у дома. он оскалился, облизал губы и предложил оплатить покупки за меня, чтобы я не тратилась. мне пришлось выдавить из себя вежливую улыбку (не помню, чтобы винсент что-то говорил мне об участии тони в наших делах), но предпочла отказаться.
ему это понравилось.
по крайней мере, в тот момент так показалось мне.

в следующий раз тони стоял у университета. винса не было, но был он. остановился прямо напротив ворот, приоткрыл дверь. 'красотка, может тебя довезти?', мне пришлось покачать головой и медленно направиться к выходу. он ехал за мной минут пять, прежде чем я додумалась скрыться в торговом центре, попавшемся по пути.
присутствие его в моей жизни нравилось мне все меньше и меньше, но почему-то харперу я не говорила о нем. впрочем, с винсентом мы не то, чтобы в последнее время так много говорили.

хотя европа поменяла все.
говорить о том, что это была моя первая поездка заграницу, что я не могла насытиться новым воздухом, прекрасными улочками, живописными пейзажами и постоянно рвалась на улицу — ничего не сказать. я даже умудрилась умаять винна, и он уже не мог дождаться, когда буду валиться с ног, чтобы, наконец, можно было отдохнуть. я не хотела отдыхать. мне хотелось гулять дальше, чувствовать, изучать, узнавать, читать.
в моем списке появилось: три музея и восемь выставок; двадцать две прогулки (пять из них были без моего холеного вампира); одиннадцать новых платьев, потому что винну нравилось покупать мне вещи, две фешенебальные сумки, такие же пять пар туфель; и бесконечные эмоции, которые я так давно не испытывала.
(три порванные постели, четыре ссоры, семь новых шрамов на теле и два на его)

иногда мне хотелось, чтобы отец тоже это увидел. я слала ему снова и снова разные видюшки, постоянно смеялась, спрашивала, как его дела, и поддерживала с врачами связь, даже когда он просил этого не делать и отпустить всю ситуацию. нас не было две с половиной недели, а как будто бы прошел не один месяц. мне хотелось еще, но я не просилась, потому что.. черт побери, винсент харпер взял с собой обычную девчушку, с которой игрался, в путешествие. если это уже не значило, что я для него представляю большую ценность, то даже не знаю, что будет.

и появился энтони.
сто сорокалетний вампир.
энтони был одним из тех, с кого списывался идеализированный образ вурдалака, ну или отчаянно старался соответствовать ему: дорогие, буквально кричащие об этом, классические костюмы, совершенно белоснежные зубы, ровная улыбка, холодные, почти стальные глаза, длинные бледные руки.
чернь внутри.
винсент был дерзким, резким и обжигающим, как удушающий ветер летом в луизиане, в то время как тони — морозным, готовым рано или поздно тебя убить.

он пришел снова.

в последний раз до произошедшего, я встретила его, развалившегося по-хозяйски (это место винсента, урод) в кресле у себя в гостиной и шутящим о чем-то с моим отцом.
желание ударить его по лицу прямо посреди их светской беседы лишь увеличивалось пропорционально ухмылке, появившейся у него на лице.
его красивое лицо (а он был красив, как и все другие представители этого вида — гребаная суперспособность, которая уж явно была бы полезнее нам, чем им) исказилось. я представляла, как оно покрывается кровью. примерно это с ним произойдет, когда обо всем узнает вин.

— красотка, ты уже уходишь?
— да
— милая, ну познакомься с гостем, ему очень хотелось с тобой повидаться
— ну так он уже повидался, а я — пошла

зря.
уйти мне удалось ровно за дверь.

тони смотрел с любопытством на меня, изучая каждый сантиметр фигуры, оказавшейся прижатой к стене. забавно. если подобные игры мне нравились с харпером, то здесь они вызывали лишь желание сбежать как можно скорее или же больно ударить его.
— не понимаю, что тебе нужно, — даже не трачу время на формальности и официальное обращение. если ему было не лень выслеживать меня, мой дом, пытаться подружиться с моим отцом (и надо же! у этого ублюдка оно так получилось!), то значит он уже прекрасно знает, кто я, и мы вполне близко будем знакомы, — и почему нельзя было передать это через винсента.
специально намекаю ему на последствия.
специально адресую ему, что pizda грядет, малыш, тебе лучше будет избавиться от этого страшного греха и покаяться, отвязаться от меня, а я, так уж и быть, не стану подробно рассказывать харперу, как ты косякнул.
но тони не хочетс успокаиваться. он хочет смеяться, издеваться и продолжать свои грязные делишки, наивно полагая, что я буду терпеть.
— руки убери, — мое тело уже принадлежит другому, — ты забыл про ваши приколы с фамильярами? могу напомнить, — у него не улыбка — один оскал; не глаза — щелки.
он смеется остро и колко, и мне становится не по себе.
— теперь понятно, чем ты ему так нравишься, — я спокойно встречаюсь с ним взглядом, — стойкая, да? не ломаешься?
не двигаюсь и не отвечаю.
его лицо темнеет.
— узнаем.

и тон мне его не нравится.

он очень быстро дает мне понять, что либо я послушно следую всем данным мне указаниям, либо от отца остается одно пустое место. у меня отбирают первым же делом телефон (сука! надо было сходу жаловаться на все винну!) и внушают не сметь никуда идти, пока не разрешат.
последнее меня так злит, потому что я не нуждаюсь в их разрешении. потому что я сама всегда решаю, что я буду делать.
потому что, черт бы побрал этого чмырявого мудака, винсент харпер давал мне право выбора и давал мне самой принимать решения за меня, даже если они ему совершенно не нравились. и передумывать он заставлял меня абсолют по-другому (наверное потому, что прекрасно знал, что я этого хотела и ждала).
и удивительно, но впервые я поняла, насколько замечательным способом шантажа и угрозы являются дорогие мне люди.
может, мне стоило бы порадоваться, что они с отца начали и на нем закончили? и мне нет надобности волноваться еще и за брата, мэри, митча, всех остальных своих лучших друзей?
да даже сраного джонатана, который был дорог мне как память о прошлом.

так что, спасибочки, тони? можешь уже отвалить от меня?

нет. одно только нет.
я слышу 'нет', когда прошу пить и начинаю придумывать двести пятьдесят причин остановить машину. слышу его, когда начинаю задавать вопросы, слышу, когда начинаю ныть, плакать, просить вернуть меня обратно (на войне все средства хороши, поэтому к черту), но тони лишь склыбится и велит своим прихвостням на меня не отвлекаться, потому что, дословно:
эта сука вас наебет, а потом еще и заставит перед собой извиниться.
просто поразительная степень осведомленности.
ты узнал это обо мне за пару дней, шакал?
хорошо же ты чекаешь тех, кого собираешься утащить.

я торчу там три дня. у меня вполне сносная комната с личной ванной, но без всяких режущих предметов ухода. интересно, они так волнуются за то, что я могу вскрыть себе вены или что ножничками прирежу им глотку?
и я им интересна сама по себе, или как рычажок давления на вина?
мне хочется им сказать, что ему плевать и все равно, и они вообще попали мимо темы. что я очередная (примерно это я и выдаю, когда они пытаются что-то у меня выспросить), но гребаный хитрый скользкий жук тони прекрасно в курсе, куда я с ним ездила; в курсе, что на мне одни только его следы; и еще вечно принюхивается, как сторожевая собака, потому что, да, на мне запах его.
извините. не люблю давать всем подряд.
можно поблагодарить хотя бы за то, что он не клеится ко мне.
парочка пыталась, но оказались слишком слабы для того, чтобы справляться с рут уилсон, которая уже, на секунду, год была связана с одним из самых опасных вампиром в городе. кто ж виноват, пацаны?

я скучаю на постели, болтая ногами, рисую всякие каракули в блокноте, который мне так мило успели подать. ладно, мои условия не так плохи для пленницы, как могли бы быть, но меня это все равно систематически возмущает.
мне подкидывают еду, будто бы я какая-то неотесанная псина, а потому даже не двигаюсь и не реагирую. чувака в дверях это злит.
— ешь
— я сыроедка, подкинешь мне мясца или фруктиков? — даже с этого расстояния, я чувствую, как ему хочется разорвать мне артерию, но если он посмеет — тони разорвет уже его на куски. даже не знаю, считать ли это удачей или нет.
и только он хочет сделать шаг ко мне навстречу, как резко отвлекается на что-то. я смотрю на него.
стоит только моргнуть — его нет.
а дверь есть.
и наручники на правой руке, НУ ЧТО ЗА ПОДСТАВА.
движение нарастает, и где-то недалеко раздается гул. второй. третий. будто бы стихийное бедствие ворвалось внутрь, и теперь разносило все на своем пути.
что-то внутри меня екало: то ли от радости, то ли из страха.
что-то надеялось, что это вин.

в какой-то момент мне начинает казаться, что я слышу его рычание.
— винсеееееент! — мой голос разносится даже громче, чем я ожидала. я начинаю кричать, потому что ощущаю его присутствие всем своим нутром. это тоже одна из фишек фамильяра, или я просто так успела привязаться к нему?

на одной из улиц рима, я резко затаскиваю его в переулок. винсент теряется только в первую пару мгновений, но после, когда ощущает мои пальцы, собственнически расстёгивающими пуговицы, поддевающими край рубашки и тянущими за бляшку ремня на себя, продолжает начатое мною.

над нами — звездное небо, под — брусчатая мостовая, и все, что я хочу в этот момент, чтобы он длился вечно.
и такие ласковые, перемешанные со страстью и похотью, поцелуи, наполненные моей кровью, никогда не кончались.

сердце винсента бьется в ритм моему.
бешено бьется, будто сходит с ума.

в нью-йорке он отстранён.
- мне тебя ждать?
- посмотрим
складывается ощущение, будто пытается сбежать от меня/избежать. мне приходится найти, чем заняться, и посвящаю время митчу и папе, устраивая нам пикник, но продолжая оборачиваться по сторонам и систематически проглядывая в свой телефон. харпер не появляется в первую неделю и тянет со второй, иногда информируя о том, что все ещё существует.
спасибо хоть, что теперь уже без очередной нины дэнверс (хотя чувствую, я просто о ком-то не знаю.
надеюсь, и не узнаю).

он иногда присылает:
— ты помнишь, что обещала?
намекая, чтобы я не смела раздвигать ноги, прикасаться к кому-либо и, не дай бог, кого целовать. напоминать лишний раз не приходится, потому что каждый чужой взгляд на своём теле, мне хочется тотчас оттереть и отмыть.
я думаю, так работает фишка с фамильяром, ведь не быть же мне настолько больной, правда?

тони тоже так смотрит.

ему нравится, как я двигаюсь. иногда он часами сидит в комнате, в которой меня запер (ей богу, не рут уилсон, а сраная рапунцель, вместо дракона — он), включает негромко музыку. надеется, что я станцую? устрою ему стриптиз?
я не веду и ухом на его пребывание здесь, продолжая разрисовывать страницы очередного молескина, что он мне подсовывает. или же ем.

его присутствие меня почти не смущает, а все из-за:
— не бойся моего появления.

что-то внутри меня восстаёт против внушения, но в ту же минуту и успокаивается. а это все дебильный винсент, неужели нельзя придумать никакую штуку от этого гребаного внушения?
удивительно, что он не говорит мне во всем подчиняться ему. будто бы ждёт, пока я надломлюсь.
но я нет, потому что упрямства во мне было всегда больше, чем всего остального.
так говорила мама.
а она редко в чем ошибалась.

тони не приближался. держал дистанцию, изучал и анализировал мои повадки. иногда старался меня разговорить и узнать, о чем я рассуждаю, когда мне скучно; расспрашивал о винсенте и моих чувствах к нему чувствах; об отце.
однажды он обронил, будто бы случайно, но мне хватило ума понять, насколько было бы ошибочно так думать:
— из тебя бы вышел неплохой вампир.
я пожимаю плечами ему в ответ
— не заинтересована влачить жалкое существование целую вечность вроде твоего, — и улыбка расплывается на его лице.

у меня мелькает мысль «они все такие мазохисты?», но я обрываю ее, не дав завершить, потому что не хочу даже думать о нем.

винсент мне не простит даже мыслей о другом.

что-то отбивает внутри бешеный ритм, как будто бет в барабан.
я знаю, что он приближается.
знаю, что сейчас он ворвётся в эту комнату, и все, наконец, поменяется.

передо мной картина ужасного события, но осознание приходит гораздо позднее. кровавое месиво, чествование багряного цвета, пир во время чумы.
винсент становится новым всадником смерти, и если у кровавого бога войны было лицо — я смотрела сейчас на него.

оно возвращает меня к жизни. как будто я выхожу из толщи воды и могу, наконец, широко раскрыть глаза. мне приходится дернуть наручники, вскрикнуть, громче, еще громче, уже не от боли, а от чувства злости, которое в какоей-то момент смняется оосзнанием происходящего.
все, что происходит сейчас — реальная жизнь.
все, что происходит сейчас — не имеет обратного эффекта.
мы достгли своего апогея и теперь нужно будет расправляться с последствиями.

к горлу идет тошнота.
и прежде чем я теряю сознание, мои глаза застилке одна только кровь.

я гоебаная кисейная барышня — кто бы знал — но сердце меня предаёт.

меня тошнит пару минут. все, что произошло, извергается из организма, будто он начинает это, наконец, отторгать. меня выворачивает наизнанку, у меня трясутся руки. я предательски слабая, и не могу ничего с этим поделать, потому что мне хочется зарыться в постель и рыдать, не переставая. мне хочется схватить винсента за шкирку, за лацканы пиджака, за ворот рубашки и бить бить бить по лицу, кричать о том, что он убийца
и я убийца
я участвовала в этом
я видела это
я чувствовала это
я не попыталась его остановить.

я даже не могу на него сейчас смотреть, хотя должна, и впервые за два года меня одолевает животный ужас, которого не было, даже когда он впервые вонзил в меня клыки.
они монстры.
и их не должно было быть в моей жизни.

у меня нет сил сказать ему убираться, потому что нет сил признаться, что мне это нужно.
и от его прикосновений, которых я жаждала ещё буквально недавно, теперь все тело сжимается лишь сильнее в попытке отодвинуться подальше, увеличить дисконнект, заставить его отойти от себя. я не могу это контролировать. я не могу принять то, что сейчас произошло.

мне страшно.
мне страшно из-за тебя.
мне страшно, что будет потом.

а ещё страшно от того, что я настолько слаба.

[indent][float=left][/float] каждый день с винсентом приучал к крови, расползающейся вокруг. она медленно начинала покрывать все, что меня окружало, начиная с собственных рук и заканчивая людей, лица которых окрашивались в уродский багряный.
мне стоило бы бояться его, избегать и отказываться от дополнительных встреч, стоило бы отстаивать собственное право на пребывание человеком и к черту все эти его фамильяры, но я только глубже погружалось на самое дно, раскрывая руки и готовясь принять его в свои объятия.
я была больной, сумасшедшей и окончательно распрощавшейся с собственной головой, наверное, именно это ему и  нравилось.
мы соответствовали друг другу.
и демонам внутри нас.
[indent] его был дьявольски прекрасен.
[indent] я принимаю каждую сторону его сущности подобно данности: этого уже не исправишь и этого не изменить. моя кровь оказывалась его любимой пищей, а кровь других людей - то, на что я готова была закрыть глаза. к сожалению, мы не в "сумерках", здесь нет хороших или плохих людей, есть просто мои люди, трогать которых нельзя.
харпер скрепя сердце на это соглашался, потому что ненавидел запреты.
а я проглатывала высокие вероятности того, что когда он не появлялся в моей спальне, он был в чьей-то еще.
сомневаться даже не приходилось, потому что он был в чьей-то еще.

[indent] сейчас он стоял напротив меня.
[indent] и что-то внутри меня дрогнуло. предательски защемило и оборвалось.
[indent] энтони хорошо со мной обходился. он говорил вежливо и внимательно, почти не прикасался и соблюдал дистанцию. он следил, чтобы никто другой не смел приближаться ближе, чем следовало, и всегда интересовался, как я себя чувствую. тони иногда казался мне не таким уж гадливым и мерзким, каким он был в предыдущие пять дней, пока ходил за мной следом, потому что я все еще задавалась вопросом, что именно он так жаждал получить: меня или его.
может, он просто хочет получить больший кусок пирога, который был поделен на них двоих? может, кто-то перечитал "игру престолов" и желал грузиться в мир войны и хаоса? может, ему было одиноко, не смотря на десятки вампиров, служащих ему, верных ему и преданных до последнего вздоха? а также всех этих шалав, вампиров или же обычных девушек, потому что ему хотелось поговорить. ведь тони со мной говорил.
вкрадчиво, много, долго. порой нудно, порой искренне. улыбаясь или расстраиваясь. он неизменно садился на бархатное кресло рядом с кроватью, доставал какую-нибудь книгу или же что-то еще и начинал свой рассказ.

[indent] и прежде чем я успеваю сказать винсенту хоть что-нибудь, прежде чем я, наконец, окончательно пробуждаюсь и осознаю все последствия, вин заводит руку ему за спину, говорит что-то об артефактах и проламывает ему грудную клетку, вырывая сердце, так, что тони успевает только вздохнуть в свой последний раз.
красный, облитый кровью, орган падает вниз. громко шлепается и прокатывается ближе к постели.
[indent] я смотрю на винсента, но не вижу его лица.
[indent] мне не страшно, но меня тошнит.
[indent] мне хочется сказать ему, что это неправильно, и он сейчас же это исправил. мне хочется сказать ему, что это все того не стоило, что со мной все было бы в порядке, и кричала я лишь потому, что не хотела, чтобы тони как-нибудь его задел.
я хотела сказать, что нельзя было этого сделать, что он не заслужил подобного, что...
что мне странно. горько. и больно.
и оно не должно было заканчиваться так.
у меня в горле комок из нервов и рвоты, я прикрываю ладонью свой рот, пытаясь остановить позывы, отворачиваюсь к стене и жмурюсь. если и закрою глаза, этого никогда не произойдет.
примерно так же я пыталась сбежать от своих проблем в глубоком детстве - спрятаться и верить, что все вернется на свои места.
все не вернулось. мать так и не появилась больше на пороге, ни разу не набрала мой телефонный номер и даже не пришла на выпускной, когда я ее ждала. отец не смог вылечиться или стать себя чувствовать лучше, врачи продолжали утверждать, что химия мало чем помогает, и от возможности выиграть, наконец, ремиссию не оставалось ни следа.
я могла сколько угодно пытаться быть страусом, прячущим голову в песок, как только возникало что-то пугающее перед глазами, но оно только быстрее начинало меня настигать и больно выбивало из колеи, оставив лежать на песке, задыхаясь и пытаясь прийти в себя.
[indent] винсент был настоящим убийцей. самое время, чтобы это признать.
[indent] сначала я дергаюсь, когда его рука касается моих волос. это защитная реакция, потому что глаза не могут оторваться от сердца, валяющегося на полу, только что буквально помогавшем двигаться и жить сто сорока шестилетнему тони. а теперь рядом с ним лежало обездвиженное тело, больше никогда не способное вздохнуть или что-то сказать.
винсент убил его своими же руками.
точно так же, как убивал многих до.
[indent] [float=right][/float]
и медленно, с опаской, буквально пересиливая себя, мой взгляд пересекается с его.
[indent]  [indent] ты тоже убьешь меня? признайся, ты тоже убьешь меня?
[indent] когда он разговаривал с энтони, он говорил чистую правду. я бы не слушала его и не подчинялась ему, я бы не делала, что он говорит, и каждый день ставила бы его самого под сомнение. я бы довела его, не прикладывая к этому усилий, и сама бы стала тюремным надзирателем вместо роли заключенной, в которую ему так хотелось поместить меня.
потому что мне не было страшно умереть. и не было страшно остаться одной.
[indent] я уже сталкивалась с этим. для второго раза у маленькой глупой рут уилсон был свой горький опыт. удивительно, да?
[indent] - они ничего не сделали со мной, - я отдергиваю свою голову, но мы все равно встречаемся глазами. его рука касается обстриженной прически, а я закусываю губу, чтобы не разрыдаться уже окончательно.
- и мне не полегчает, - моя голова качается из стороны в сторону, но руки предательски выдают расшатанные к собачьим чертям нервы. так мало что осталось от привычного образа, что собирать его заново по кусочкам, чтобы выдать ему холодное безразличие и равнодушие к произошедшему почти невозможно.
[indent] на языке вертится оставь меня, спаси меня, вытащи меня, уходи.
слова выплясывают высоко в небе причудливую страстную сальсу, кружат, будто снежинки, оседают на плечи и больно проникают внутрь. я вижу, как они врезаются в винсента, угрожая разрубить ему голову. вижу, как самолично заношу топор над его белой шеей.
мой крик вытащил его с того света, пусть "у него все и было под контролем" и, как он там сказал?, стоит проверять о наличии артефактов.
[indent] я должна верещать от восторга, что принц явился в башню и убил дракона, выдрав у него сердце и швырнув оное к моим ногам, но меня хватает только на медленное поднимание с кровати и усталый, загнанный взгляд. я чувствую себя затравленной.
я чувствую себя так, будто дракон не мучил меня, а просто хотел спастись от одиночества, и мое присутствие убило его окончательно, пусть он уже сотню лет и был мертв.
что-то внутри ломается и гнется с хрустом.
кажется, это вера в то, что со мной все будет хорошо.
[indent] потому что, сколько бы мы ни ругались и что бы ни происходило, часть меня осознавала, что винсент не сможет убить. не сможет занести руку над моим телом и проткнуть его, разломать, разодрать и насытиться кровью в последний раз. устроить себе пир во время чумы, которого никогда не было раньше. он пожалеет, потому что привязан, потому что дорожит, потому что я ценна для него.
как долго я буду такой же ценной?
и как быстро найдется замена мне? а что будет, когда он ее встретит на улице, совершенно случайно, как вышло со мной полтора года назад? рут уилсон отправится на свалку, убитая и с разорванной глоткой.
больше уверенности во мне касательно него не было.
[indent] даже если он вытащил меня.
[indent] даже если он <...>
мне хотелось только домой.
[indent] мы избавляемся от наручников в считанные секунды, и иногда я едва касаюсь его пальцев своими, боясь почувствовать в них старую жестокость и боль. теперь она не казалась такой манящей или ранимой, сексуальной или же возбуждающей. мне хватило страха на ближайшие несколько месяцев и теперь хотелось только покоя. покоя, и ничего больше.
я бы добавила, что мне был нужен харпер, лежащий рядом в постели, но все еще было не по себе от того, что произошло только что.
вампирам так легко убивать друг друга.
вампирам так легко убивать людей.
они не несут ответственности перед законом, перед родственниками и близкими убитых, даже перед самими собой. вряд ли винсент просыпался в холодном поту под утро, пытаясь отдышаться и очнуться от вязкого и грязного сна, в котором раз за разом пачкал свою руки, окунал по локоть их в кровь, чтобы насладиться ею часом спустя.
винсент делал это день ото дня и относился к этому, будто забивал кроликов.
мне было жалко даже кроликов с самого детства.
сейчас мне было жалко энтони, лежащего позади нас.
[indent] - все в порядке, пошли, - о том, что я лгу, в этой комнате знают двое людей - ровно столько же, сколько живых в ней находится. я переступаю через тело когда-тошнего тони, нервно сглатывая и боясь опустить взгляд вниз, к нему. мы выходим из комнаты, и меня мало волнуют все эти махинации, которые проделывает винсент. только домой. домой. домой.
- мы поговорим, когда выберемся отсюда, - в голосе нет ни сожаления, ни опасения, ни сомнений. я серьезна так, как никогда раньше, и пусть он подрагивает, выдавая бьющую ключом внутри истерику, сил все еще хватит, чтобы попрощаться с этим местом уже раз и навсегда.
- и, черт побери, оставь кого-нибудь в живых.