мне приходится улыбнуться, когда я слышу 'шлюшка', брошенное в сотый раз.
в первый я запираюсь в женском туалете и рыдаю весь урок алгебры, потому что не в состоянии успокоить себя.
они все говорят:
лиле тупо везет.
они говорят:
лиле есть в кого такой пойти. вы слышали истории о корделии крамер? кам он, это самая горячая мамочка во всем беверли хиллз, а у нас таких много! жаль только, что на передок корделия очень слабая, прямо как и свой муж. неудивительно, что они развелись. и что лиля такая же — тоже.
лиля думает:
пошли нахуй.
лиля думает:
вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моей семье, и я даже не стану вас слушать, чтобы не заразиться той же степенью даунизма. пока вы будете упорно пытаться сделать из меня шлюху, я, может быть, снизойду и отобью кого-нибудь из ваших парней.

лиле тогда семнадцать. никого она не отбивает (ей лень).

лиле сходу везет просто по праву рождения: так считает примерно девяноста процентов ее знакомых. у нее отец известный в голливуде пластический хирург и мать — продюссер последних популярных фильмов.
лиля исполняет все свои мечты одну за другой: заканчивает клевую школу для богатеньких детишек в беверли хиллз, поступает на заочку в браун, куда другие бы даже не посмели сунуть свои носы, начинает сниматься в кино, пока ее осуждают, что снимает ее в фильмах своя же мама.
лиля пожимает плечами, надевает дорогущие платья и садится в ламборгини, который ей подарили недавно, потому что fuck all of this shit i'm gonna be a queen.
(спойлер: у лили нихуя, конечно же, не получается)

но ей нравится так жить.

около десяти лет назад, она слышит, как учительницы в школе обсуждают размер счета ее папы (под 'счетом' подразумевая совсем не его, черт побери). она вжимается плотнее в деревянную дверь (на которую скидывались всем классом) и пытается разобрать весь бред, что они несут. маленькая крамер твердо уверена (ей богу, щекой она оставит скоро там вмятину), что у матери с отцом все хорошо. нихрена. это было разочарованием номер раз, но планируется их куда больше.

в следующий раз лиля становится у дверей уже своего дома и не прячется так усердно. до нее доносятся обрывки 'когда ты меня с ним познакомишь' и 'хоть не палился бы так сильно о том, что у тебя кто-то есть!' пальцы сжимают ручку сильнее, чем им бы, наверное, стоило, и она заходит в комнату, задавая волнующий ее вопрос:
— ты серьезно всех уже перетрахал?
лиле двенадцать. о 'трахаться' она узнала всего как пару недель.

она, конечно, не ждет, что ее начнут дразнить в элитной школе, где все детки крайне благовоспитанны. ало, ребят, вас что не учили, что нужно жалеть других? и привычные мазы в духе 'я тебе не советую, мой батя уволит к чертям твоего', в случае с лилей 'у папочки большая очередь, говорит, твоей мамке не светит грудь ближайшие года два' перестают быстро спасать. крамер слушает бесконечное у тебя только два родителя? или уже пять? и набирает килограммы один за другим, прячась в шелковых простынях.
килограмм раз, килограмм два, тут уже три.
(в спортзале, жирочек, гори)

лиля выслушивает тоннами грязь о родаках и себе самой, и не находит даже самой убогой силы как-то противостоять. школа противна, предки у нее не могут нормально следить за своей личной жизнью и трахают все вокруг, а лилю, лилю-то, ждет то же самое, как они говорят.
не ждет.
ее защищает уже не пара, а с десяток дополнительных килограмм.

к шестнадцати от прежней лили крамер остается сорок кило. и эти сорок кило охуенно умеют бить. лиля слышит 'такая же шалашовка как своя мать' и рыдает на бочке унитаза минут сорок, прежде чем, все-таки, выходит обратно в холл. лиля бьет наотмашь, звонко, оставляя ярко-бордовый след и больше не думает никого, включая себя, жалеть.

ей не нужно ни копить денег, ни откладывать, ни считать. платиновые карточки, лучшие автомобили, биркины на раз-два-пять. мать настолько без конца наряжает лилю, что та едва не блюет брендами, но подыгрывает, потому что родители так хотят. она начинает пахать в пять, когда первый раз ее заставляют залезть на коня.
ненавижу, думает крамер, ненавижу всех лошадей.
и пеняет она на себя.

все катится по пизде спустя пару лет.
отец съезжает от них в лилины шестнадцать, чмокает в лоб и говорит, что все будет пучком. о том, что оно так будет — с картами и счетами — лиля знает и без его слов. у мамы уже, кажется, второй ухажер. как месяц. она путается в них, стоит ей всего лишь немного выпить, младшая крамер собственноручно ведет их учет
(#3 — адвокат, оборот в год - три миллиона, не самый лучший для нее вариант)

в школе выпускной класс, говорят, как она дает всем. обсуждают специальные навыки, глубину глотки, размер груди. лиля шлет медленно и мелодично всех нахуй,

отъебись, мам.
мам, ну пожалуйста, отъебись.

корделия крамер удивительная женщина сорока четырёх лет, единожды бывшая замужем, за сотку - бывшая любовницей и лучшей подругой. она способна впиться в выбранную жертву и упиваться контролем, пока он предоставляет для неё интерес.
«пиявка» ласково называю ее я за спиной.

очередной новый мальчонка, который не успевает даже задержаться на пару месяцев, собирает чемодан быстро, резко и недовольно, провожая ненавистным взглядом фигуру удаляющейся матери в платье-футляре от дианы фон фюрстенберг. ей очень идёт этот цвет, скидывая пару лет точно, а ему пунцовое лицо от злости — прибавляет лишь пять. она не оборачивается, потому что корделии крамер это несвойственно, как и любые другие эмоции, способные выдать ее настоящий возраст. они смотрелись неплохо, как смотрелись бы племянник и его привлекательная тетушка, но никто не интересуется моим мнением, поэтому я оставляю его при себе.
наблюдать за всем сверху — привычная позиция с ней.

дни становятся в питтсбурге однообразными и до ужасного одинаковыми, повторяющими себя по спирали, будто заведенная пластинка, которая срывается с петли на одном и том же моменте. этот момент — мое появление перед ними.
раз за разом корделия крамер оттягивает момент знакомства ухожера со мной.
этого я провожаю сама. (предыдущие семь - тоже)

я жду начала съёмок, составляю расписание по зачетам, проектам и экзаменационным работам, пытаясь понять, насколько правильно поступила. особняк на окраине только портит настроение, как и пребывание в нем, - слишком яркий контраст с сочным и громким беверли хиллз.
мальчишка бросает что-то в мой адрес, пока ногти лениво отбивают ритм i’m not afraid на перилах, почти решается что-то сказать, но его уверенности, как и таланта, хвалит исключительно на пару минут в бюджетном телесериале, показывающих поутру с глупыми и никому не нужными персонажами, просто потому, что кому-то нужно что-то смотреть, пока он жрет свой завтрак. что в нем умудрилась разглядеть корделия, кроме как хорошенькой мордашки, я не секу. но ведь не я с ним сплю, поэтому... какая нахер разница?
— я передам ей привет и что она конченая сука, можешь не волноваться, — не знаю, как матушка, а я — точно да.

кто-то считает, что стать ее ебырем — сорвать беспроигрышный билет в лотерею.
это созвучно тому, как великий вивальди отыгрывал лучшие произведения, раня в кровь несчастные пальцы, пачкая собственный костюм и после оставлял после себя алые пятна; или же с прыжком с высотки, но при этом кто-то перерезал твою страховку: сначала летишь и кайфуешь, а потом понимаешь, что ещё немного - и разобьёшься насмерть. после моей любимой корделии — одна только смерть.

‘я планирую заехать в час, ты будешь дома?’
‘нет’

где-то в шестнадцать матушка начала не хотеть, чтобы другие знали, кто я. может, потому, что мужчины начинали уделять больше внимания мне или мечтали за спиной трахать мое тело, а не портящееся ее. (блефаропластика, липосакции, систематические уколы гиалуроновой кислотой, удаление комков биша, исправление роста волос головы — список молодящихся процедур корделии устанешь запоминать и повторять после, но я тщательно все записываю, потому что лет через двадцать это пригодится и мне)

восьмой и десятый номер откровенно подкатывали; у последнего хватило наглости попытаться залезть мне в постель; одиннадцатый был милым, но слишком глупым — мы просто целовались, дальше он не решился идти. пятнадцатый лениво закатывал глаза, двадцатый - спорил до посинения. девятнадцатому я бесстыдно дала.
серьезно, для тридцати шести он был неоправданно сильно хорош.

'я вычеркнула тебя из списка на встречу с режиссёром. ты там не нужна'
‘решила сама ему отсосать?’
‘лилиан!’
‘не забудь ментоловые конфетки. хотя ты и сама все это знаешь, мам : )’
‘я заметила, карточка тебе не нужна. что же, вечером поговорим’

жалко, что вечером ее никто не будет ебать.
с новым ее дружком мы даже не виделись (о его существовании можно понять по тому, что мне упорно талдычат все чаще сидеть дома). к сожалению или к счастью, арабского парнишку крутят по телевизору, и когда она одобрительно начинает кивать головой, разглядывая его на экране, я сходу догадываюсь, кто следующим будет в ее постели. наверное, последнего малыша двадцати четырёх лет отроду (бедные его глаза сломались о мою задницу в коротких шортах) она вышвырнула безжалостно по этой причине. готовится к въезду нового питомца. ну что, когда будет следующий?

я говорю ей, что не буду дома, чтобы, наконец, воочию посмотреть. во-первых, какой он (и правда ли ему нравится отлизывать сорока четырехлетней дамочке или просто кто-то очень целеустремлённый верующий человек?) в действительности, а во-вторых, посмотреть на ее лицо.
'двадцать второй передает привет '
от мамы ответа нет. думая о корделии, как о собственной матушке, меня начинает тошнить.

чувствую себя псиной. такой маленькой вредной тявкающей псинкой, впивающей до крови в лодыжки, грызущая в желании добраться уже до кости. на мне фешенебальный (ну какой еще будет) ошейник от фенди, да и звать меня, скорей всего, фенди, и корделия крамер хвастается (как и дмитро — папуле салют) тем, кого взрастила. воспитала. научила жить.
только бы не блевануть.
с ней у меня других ассоциаций не возникает.

если бы она знала, сколько дерьма я наслушалась в школе от того, что оказалась ее дочерью — никогда бы не ставила в укор молодость и красоту. да, корделия, я сексуальнее, потому что мне двадцать один, у меня хорошо раздвигаются ноги и я могу их раздвинуть, стоит появиться кому-то тому. но твои глупые мальчики, которых ты сменяешь подобно нарядам кайли дженнер на хеллоуин, меня не волнуют, не трогают и совершенно не завлекают, не считая парочки, но ты уж прости. приводить их без конца домой, где я живу — глупейшая твоя ошибка из всех.
арабов я не люблю.
ну куда мне до алладина и его арабской ночи, скажи?

снизу кого-то слышно! ура, черт побери, я этого дождалась. откидываю телефон и готовлюсь уже выходить. как будто все это время отсиживала срок в элитной тюрьме: 'не выходи, не показывайся, не говори'. господи, да замолчи! и вечное одно замолчи. от правды не скроешься, а меня никуда не спрячешь, и пока я скидываю себя с постели, шаги старшей крамер отдаются быстрыми и негромкими, пробегающими мимо двери прямо до самой важной комнаты, после ее, в этом доме —  гребаный кабинет. мать ходит как кошка, в желании остаться никем незамеченной. мало кто в курсе, сколько махинаций она умудряется проводить, не только с людьми. и каждый раз то ли искренне, то ли пытаясь вспомнить актерские навыки, наивно верит, что будет его любить.
не будет. ни он, ни она. ну не в конец же она старая дура, да?

я терпеливо дожидаюсь (это самое любимое мое развлечение уже на протяжении пяти лет), пока она допсихует по телефону, найдет нужные документы, пошуршит кипой бумаг и грубо выругается, но чтобы снизу было неслышно, прежде чем спустится уже к умирающему от нетерпения очередному альфонсу. образ холодной леди, интриганки, женщины-вамп и самой сексуальной персоны в вашей жизни будет придерживаться ею до самого конца судьбы. звук ее шпилек способен выесть дыру в мозге, а сладкий сахарный тон — довести до бочка унитаза. не нужно включать скрежечущий звук, если хочется вызвать истерику — достаточно позволить корделии крамер начать говорить.
говорить корделия может долго: мило, громко, с расстановкой, четко, уходя в длинные-длинные речи о том, как бессмысленно все существование, что цель оправдывает средства, что она была брошена мужем с маленьким ребенком на руках.. мне было пятнадцать, йоу, он оставил ей два дома, машины, яхту, апартаменты в разных частях света и выплачивает овердохуя тысяч долларов в год. сотен тысяч долларов в год. я бы на ее месте молчала в тряпочку, но молчать — не для нее.
жаль.

выходить аккуратно следом за ней, босиком, чтобы произвести наилучший эффект. я не крашусь, ибо  беженцы не в моем вкусе и позволяю себе спуститься в майке и шортах. пока корделия мило щебечет о том, как ей все надоели, какие неблагодарные все остальные актеры, почему режиссер проявляет столько упрямства и прочее-прочее-прочее, я ловлю взгляд рыбьих глаз на себе и внимательно оцениваю дружочка в ответ.
мать поворачивается через десять секунд и воцаряется тишина. спасительная тишина, которую придется разрушить.
— ма, ты не говорила, что будут гости, —  ее лицо стоит потерянных платьев и возможной потерянной роли, потому что, как минимум, мне есть, куда пойти. — ты двадцать второй? — читай: ты пиздецкакойпосчетускоросъебешься отсюда.
но он хитрый.
это первое, что я понимаю, когда смотрю ему в лицо. амбициозный, отчаянный и всегда достигающий своего. и на матушку ему насрать так же сильно, как и мне на него.
охуенная парочка,  она впервые нашла кого-то получше.
интереснее, чем других.
может, мне решить увести его? что я только что говорила про беженцев?
— я сваливаю вечером, так что можешь остаться, — перевожу взгляд на корделию, — если ты разрешишь.

даже на повеситься придется у нее отпрашиваться, малыш.

отец говорит, чтобы я не напрягалась. «не напрягайся, малышка, пока неизвестный пацанчик, старше тебя лет на семь, ебет в соседнем номере твою маму. лучше расслабься, подставь своё белесое личико солнышку и погрузись в тёплое море, ради которого ты сюда и приехала».
я хочу сказать ему, что мне плевать на солнце, на волны, плевать на отсутствие загара и страх сгореть напрочь; плевать на то, что месяц ждала этой поездки и на коктейли, которые мне подносят, потому что буквально в километре от нас кто-то трахается с моей матерью. и меня от этого все больше тошнит.
но я замолкаю, глотая беспощадно текилу, от которой в пятнадцать развозит так, будто я никогда не пила раньше, чувствую лёгкое недомогание и засыпаю прямо на шезлонге, пока батюшка, в свою очередь, клеит кого-то ещё.

иногда я чувствую себя невидимкой.
больше я это чувствовать не хочу.

а потому гажу. методично, расчетливо, жестоко и грубо. гажу, зная, что отец сводит зубы; гажу, догадываясь об истериках матери. я компроментирую все, что они делают, ставлю под вопрос все их «долгосрочные отношения». я смеюсь над подружками отца, предлагая ему подложить пару своих знакомых, и соблазняю очередных мамкиных хахалей — благо, это делать проще всего.
мне не нужно ни первое, ни второе, и помощь самеху тоже совсем не нужна, но я снова
( [indent] снова
[indent] [indent]  снова
[indent]  [indent]  [indent] снова)
чувствую себя невидимкой.
и так каждый раз.

так что ты там сказал?

мне не нравится, как он ведёт себя, и при этом нравится одновременно. будем честны, это немногое, что я ещё умею делать с самой собой, хадид выглядел подавленно, но в глазах брезжил огонёк жизни; думал быстро и резво, а потому выдавал правильные ответы, будто живой компьютер, запрограммированный на поиск решений. мне хочется попросить его решить мне парочку задачек по симплекс-методу, потому что мне лень самой вдумываться, но уверена, этот молодой человек потребует оплаты своих услуг. посрать, что он по уши в долгах у семьи крамер.
интересно, отец знал, куда пойдут все его бешеные гонорары? что они станут гонорарами вот таких, как этот араб?

у него жёсткая рука, и такой быстрый переход к небольшим насильственным методам (после у меня на ладони останутся маленькие красные пятна — напоминания, что нужно держать себя под контролем и следить за языком, который так любишь далеко распускать) настораживает, но только раззадоривает любопытство. уверена, такой мужчина, как самех хадид (я все ещё не в состоянии выучить его полное имя, пусть гугл намекая выдаёт его каждый раз), мог оказаться «синей бородой».
дверь за мной закрывалась бы чересчур быстро.
кровь моя нравилась бы ему на его руках.

свою я выдёргиваю грубо, но не убираю улыбку с лица.
наши приподнятые уголки губ как бы говорят «h e l p», но помощи неоткуда ждать. маски могут покрыться трещинами, треснуть на множество осколков, но все равно останутся как влитые покрывать лицо, потому что и он, и я привыкли изображать то, что от нас хотели бы видеть, точнее то, что позволит нам получить желаемое.
я играю роль той самой богатенькой пафосной идиотки, которая мечтает получить больше популярности, хотя куда еще, когда мне глубоко насрать на это. ну типа, да, мои сторис смотрит порядка несколько миллионов людей, но что мне это дает? ничего. ни моральной удовлетворенности, ни самоутверждения, ни радости, ни злости. ты просто выполняешь свои функции. играй ущербную, потому что это хотят в тебе видеть.
ладно, кого я обманываю? я и правда такая ущербная. и в иные моменты, мне даже начинает нравиться то, что я делаю.

это убивает всех больше всего.

самех делает вид, будто правда заинтересован в корделии. притворяется получше тех, кого я видела до, но все еще не в состоянии доиграть. его выдают немного дерганые движения и появляющиеся желваки - палево высшей степени, но пока что я не планирую его сдавать. чем больше я буду показывать матери, что он мне не нравится, тем больше вероятность, что он задержится на подольше, потому что она получает удовольствие выводя меня из себя.
наши отношения с ней далеко не дочери-материнские. я даже не знаю, как их можно назвать.

иногда мне страшно их называть.

в его взгляде больше работы мозга, чем оценки фигуры и прикидывания возможных развилок для развития дальнейшего сюжета. он не думает: боже, может, завалить ее прямо здесь? или подняться и трахнуть на постели крамер-старшей? или же предложить заснять прямой эфир прямо во время процесса совокупления? нет, глаза самеха аккуратно оглядывают все, что его окружает, цепляют детали, отмечают нужное и заполняют нужный ему списочек. я представляю вместо его черепной коробки один огромный лист экселевского формата, куда он заносит данные, в каждую ячейку отдельно, чтобы после проанализировать все.
интересно, все беженцы ему подобны? или это мать отхватила раритетный такой кусок?

вот только фишка в том, что он движется, основываясь на инстинкте выживания, а я - как говорится - просто бешусь с жиру. мне не нужны деньги, слава или внимание. это все было с самого детства.
(нет)
(если бы меня спрашивали о любимой книге, а не о предпочитаемых позах в сексе, то услышали бы чака паланика "невидимки", но люди увлекаются не этим)

самех.
выдыхает, когда мать закрывает дверь, быстро переводит взгляд с моих ног на лицо, отвратительно подчеркивает, что знает, как меня зовут на самом деле (о боже, как неожиданно! о боже, ты первый, кто это сделал! о боже, никто не додумывался до тебя, конечно-конечно!), шутит на уровне начинающих стендаперов, которых скоро пошлют. я бы зевнула, но он уже успел показать, какой злопамятный и обидчивый, а значит мы не сойдемся. потому что злопамятная и обидчивая здесь всегда я.
мне что, уступать ему теперь место?
хватит и уменьшившихся трат по карте, на слишком большие жертвы я не готова идти.
но он немного расслабляется, и это вызывает улыбку, потому что я знаю, как отчаянно сильно приходится соответствовать корделии крамер, особенно, когда тебе что-то нужно от нее
потребительское отношение - наше все.

что ты так сверкаешь на меня, алладин? тебе не нравится, что я не стараюсь устроить тебе лучший вечер на свете? что же, привыкай. если окажешься достаточно цепким, у нас с тобой таких будет много.
он усердно роется в своем телефоне.
я отмечаю новую модель айфона (окей, могу догадаться, откуда) и маникюр на пальцах. матушка так помешана на внешнем виде, что даже из обдолбавшегося в дермище джонни деппа сделает конфетку за пару часов. самех хадид за последние пару недель стал выглядеть на прядок лучше - ну или на десятку тысяч долларов дороже - одного не меняет другого, лишь дополняет, и я с нетерпением жду, когда в бой пойдут брови, немного искривленный подбородок и работа над прикусом, потому что крамер любит идеальных мальчишек. вот только идеальных здесь нет.
до матери когда-нибудь обязательно это дойдет.

- ха, - я даже начинаю смеяться, скидывая ноги на пол и располагаясь поудобнее в кресле, - ты бы привлек больше внимания, сделай предложение мне,, - я даже не лгу. какой он там будет по счету? третий? четвертый? да его бегающие глаза в жизни не протянут руки, чтобы самостоятельно подписать себе смертный приговор и надеть кандалы по имени 'брак с крамер'. не разочаровывай меня, кажется, у тебя были мозги. - матушка систематически выходит замуж и систематически сбегает из под венца, - здесь можно было бы уйти в длинные рассказы о том, что она ловит его где-нибудь со мной/моей подружкой/моим дружочком за углом, и любовь кончается, как кончается самая вкусная мармеладка в огромной упаковке от haribo, - даже не знаю, почему так получается...
(ты прекрасно знаешь
и я знаю
а если захочешь,
[indent]  может быть,
[indent]  [indent] если ты будешь себя очень хорошо вести
[indent]  [indent]  [indent] я покажу на тебе)
- вполне даже можно, - я выглядываю на него из собственного телефона, чтобы лишний раз убедиться, что он почти не бросает на меня взглядом. не знаю, обижаться на это или же радоваться, но интригу поддерживать хадид умеет не только на экране. поставить ему плюс балл или же обойдется? думаю, обойдется. посмотрим, что сложится дальше, - просто у тебя не выйдет.
он может спорить со мной сколько угодно, привести сотню тысяч аргументов, сняться с ней ради этого в романтичной фотосессии и после тыкать меня в лицом в их сладкое видео, может согласиться на съемку домашнего порно, где матушка будет в сексапильном латексном костюме, может ездить с ней в каждую точку мира и привозить все документы, которые она скажет. он может разбиться в лепешку, вернуться в сирию, издохнуть в канаве и задохнуться в ее ногах, но то, что самех хадид может влюбиться в нее - я не поверю.
mission: impossible. и он ее завалил.

я дергаюсь, когда перед носом появляется старая фотография. это забавно, учитывая, что я гордо пощу раз в неделю изображение с собой не до конца одетой (не до конца раздетой), но при этом не могу гордиться этой, на которой вышла весьма неплохо. когда-то я голая появлялась на телефоне только одного человека, а сейчас - в руках миллионов. и самех оказался одним из них, - что? часто на нее натыкаешься?
(часто на меня натыкаешься?)
кам он, мне ничего не стоить открыть парочку последних запощенных историй и найти среди них аккаунты с галочкой, одним из которых будет его. если хадид и делал вид, будто я его не увлекаю, то его пальцы - набирающиеся мой ник в инстаграме уже, скорее всего, рефлекторно, выдавали его.
- я похудела с того момента, но ты уже заметил, скорее всего.
мы миленько гаденько улыбаемся друг другу, хотя ему ничего не стоит переломать мне шею. мы миленько гаденько улыбаемся друг другу, хотя меня бесит, что это чмо подзаборное, еще недавно ничего из себя не представляющее, появилось перед моим домой, завалилось по-хозяйски на диван (похер, что я сама его сюда пригласила) и смеет совать мне в лицо голые мои фотки, над которыми когда-то я рыдала, потому что мне было противно, что бывший посмел слить их в сеть.
мне противно от них до сих пор, а потому их не найти в ленте.
мне противно от них до сих пор, а потому я не отвечаю на его сообщения, систематически высвечивающиеся у меня на экране.

от самеха хадида мне тоже противно, но не до такой степени, и в его глазах все еще брезжит огонек, который меня интересует. я не могу определиться, как именно мне себя вести, а потому мешаю все алгоритмы, которые когда-либо прорабатывала.
он задает один вопрос за другим, и где-то кроется подвох, но неужели корделия крамер.. ничего ему не говорила?
- зачем тебе знать что-либо обо мне, когда лучше узнать все о мамуле?
последнее слово выплевывается так, будто является нецензурным. находись в этой комнате корделия, она накинула бы сзади на мою шею удавку и скручивала бы ее, пока я не задохнулась, - на экране ты кажешься таким маленьким забитым щеночком, - подсаживаюсь чуть ближе к нему, перемещаясь на край кресла, чтобы сократить расстояние, - а тут прямо, пока ее нет рядом, расцветаешь. в чем твой секрет?
экстази, кокаин, героин, трава во время перекуров и пара колес, пока она отвернется? выкуриваешь сигареты пачками, подкидываешь себе маленькие интрижки? да ладно, я знаю, что там что-то есть. оно всегда есть.
факт о тебе - факт обо мне. попробуем сыграть в эту игру.
- у меня предки на миллион, а я пока выхожу на два с половиной, если ты не отсудишь у меня часть имущества, - у меня мелькает в голове мысль, что мы могли бы объединить это имущество. представляешь такую картину? самех хадид женится на корделии крамер, а после разводится с ней, чтобы следом обручить с ее дочуркой.
вот это я называю разрыв для мозга фанатов и взрыв желтой прессы, а все, что ты делаешь сейчас - старо и избито. слышишь грустные нотки? нет? а пора бы услышать, - поэтому давай поделим все мирно, если что, я так не люблю распри, - очень люблю, потому что одерживаю верх. (и над тобой одержу)
- но если тебе так интересно, зачали меня в риме, а кровать матушки находится этажом выше, разрешаю тебе даже на нее посмотреть.
{ нижнее белье во втором шкафчике слева, возьми с собой парочку ее трусиков - ей будет приятно - создашь видимость, будто бы тебе правда нравится с ней заниматься сексом. о, или стой! вы, небось, занимаетесь только любовью? }
последний смешок я струдом подавляю, чтобы не рассмеяться прямо ему в лицо.