наын расплывается в улыбке, когда открывается дверь. правда, стоит она к ней спиной и обращена улыбка совсем не тому парню, который за ней стоял.

с ней рядом огромный красный чемодан, который и в огонь, и в воду, который она тащила собственными руками четыре этажа, пока не психанула, не села на него и не ринулась строчить маме злобные смски.
все эти 'ыну такой замечательный мальчик! с самого детства! вспомни его маму!' и 'как тебе повезло, что он согласился за тобой присматривать' стояли где-то в горле большим-большим комком, потому что она сидела, одна, на минуточку, ни кем не встреченная с вокзала, умаявшаяся и уставшая, уже далеко не такая веселая и забавная, красивая и активная, какой была. ей казалось, что тэгу — город новых возможностей, великих свершений, интересных знакомств, и первое уже не увенчалось успехом. и где же этот мальчик, почему она стояла одна на перроне, отмахивалась от таксистов, пристающих молодых людей и всех тех, кому очень хочется узнать, а чего такая маленькая девчонка сама делает-то.
'у тебя минус сто очков, гребаный гриффиндор' — мелькает у нее в голове мысль, когда щелкает замочная скважина.
'еще бы дверь не открывал' — идет следом, пока она рассыпается в благодарностях парню, который, увидев девушку, ринулся ей помочь.

ее лицо озаряет улыбка, она поправляет прядь волос за ухо, кивает ему на прощание, бросив 'до скорой встречи' и разворачивается обратно.

— ну привет, — наын даже не пытается быть милашкой, когда проходит внутрь, потому что завидев лицо ыну, почему-то сходу чувствует — не выйдет между ними коннекта. она жутко устала, и у нее болят руки, а еще, кажется, готовы отвалиться ноги. у мальчика синий экран перед глазами или сбой в операционной системе — полное отсутствие румянца на щеках, сведенные вместе брови и явно давно не посещавшая парикмахерского кресла макушка. ему бы немного освежиться, пробежаться, записаться в качалку — и цены бы не было.
сон наын сходу приписывает, что и как можно исправить, потому что она юная, смелая и незрелая, и думает, будто бы может изменить весь мир.

кто же ей скажет, что ча ыну изменить не под силу даже господу богу.
(ей все равно будет)
(когда-нибудь потом)

экскурсия выходит такой же, как и приветствие — он молча (она серьезно считает, что три брошенных слова за семь минут — это молча) показывает ей квартиру: ванная, твоя спальня, кухня, моя. в нее не входить.
ладно, получилось немногим больше, но стоило ей попытаться заглянуть к нему — дверь поспешила захлопнуться, едва не стукнувшись с ее миленьким носом.
стоило ей захотеть спросить, а какие обычно продукты он приобретает или захотеть глянуть, что там внутри — история повторилась по второму кругу.
наын агакает и угукает, мысленно посылая матери гневные сообщения, что лучше бы она жила в общежитии, чем здесь. там хотя бы поболтать есть с кем.
'не отвлекай меня' — и ей кажется, будто он говорит 'я сдох, а гроб ты мой трогать даже не смей'. выглядит, кстати, примерно так же.
(сон наын незаметно для него закатывает свои глаза)

первую неделю они сосуществуют мирно. почти.
сначала она выпивает его любимый сок, потом заявляется слишком поздно ночью (ему приходится прервать стрим, отчего он зол, но ей, нетрезвой, глубоко все равно), где-то еще копится пара косяков в виде утра в слишком милой пижаме, которую она бежит сменить, как только он появляется на кухне, и нескольких ее появлений в его комнате. обычно стоит ей приоткрыть дверь, как он просит ее оказаться снаружи. и наын оказывается, потому что воспитание, все-таки, не позволяет быть чрезмерной хамкой.
но.
каждый раз, когда она надеется не застать его дома, он дома.
каждый раз, когда, казалось бы, есть куда выйти, он не выходит.
наын пытается вглядеться в черты его лица и найти там ответы на вопросы, почему он так избегает любых встреч с миром за границами этой квартиры и почему так отчаянно следует заповедям бродского, стихи которого ей однажды показывала подружка в школе.
но ответов нет.
матери она отписывается, что все хорошо, все замечательно, ыну просто прекрасный мальчик, потому что, признаться, проводит с ним катастрофически мало времени (случайные встречи на кухне рано по утру или же поздно ночью, когда она приезжает с бара — не считаются), а потому — он и правда тогда замечательный.

спустя две недели, она останавливается возле его комнаты.
не остановилась бы, не будь приоткрыта дверь и не смейся он так громко и заливисто. наын застывает, сначала даже ушам не верит, а потому вынимает наушники, слегка увеличивает щель, чтобы можно было посмотреть и убедиться, что это и правда он.
это он.
ча ыну сидит, снова уставившись в монитор своего компьютера и, откидываясь назад, смеется.
а потом шутит.
и снова.
и снова.
и снова.
и наын, прикрывая ладонью рот, начинает смеяться вслед. сначала тихо хихикает, но спустя минут пять не может уже остановиться.
она не замечает, как дверь уже остается не щелью, а становится полностью распахнутой, как в майке и шортах стоит, облокотившись на стену, как оказалось внутри ('ай, девочка, ты зашла в запретную комнату синего бороды') и как вместо недовампира, которым он ей представлялся (мысленно она дразнила мальчонку калленом, отчего любое взаимодействие и его образ жизни становился еще смешнее), оказался ярким, ослепительным, живым.

что он смотрит на нее, она замечает только потом.

он прекрасно помнит тот телефонный звонок матери со слёзными просьбами, что на деле приговоры, не подлежащие апелляции, и как упирался, руками и ногами, тяжёлыми вздохами, боролся до последнего, но материнское лаконичное "пожалуйста" каким-то невероятным образом свело на нет любое сопротивление.
ыну не знает, чем заслужил такое отношение, нет, ну правда-
и он много чего мог бы сделать, но не стал. например, встречать её на перроне со скромным букетиком и улыбке подстать. предпринять элементарные и, если честно, не такие уж и энергозатратные усилия в радушный приём в большом, чужом и пугающе большом городе. она же всё-таки вчерашняя домашняя девчонка, выращенная и выхоленная в тепличных условиях материнской опеки и ласки. а тут тэгу. зубастый, ни разу не дружелюбный. немного сочувствия, немного поддержки, а дальше бы она и сама со всем справилась, но ыну считает, что лучше птенцов сразу выбрасывать из гнезда. он этого птенца и заводить не хотел, раз уж на то пошло.
в первый же день хладнокровно отринул любые поползновения в эмпатию и абстрагировался от её существования насколько это вообще возможно.

ыну затягивает кулиски толстовки потуже и зажимает кнопку питания на системном блоке. на его столе кружка чая и термос под рукой, чтобы лишний раз не прерываться. с такой незатейливой подготовки начинается каждый его вроде как рабочий день.

между ними электрическое, осязаемое поле высокого напряжения, которое ыну упорно игнорирует и избегает в меру своей изобретательности. пока его изобретательность застопорилась на «закрой, пожалуйста, дверь с другой стороны». иногда он опускает даже «пожалуйста». ыну правда не хотел деградировать до уровня ворчливого деда, но каждый день с наын под одной крышей превращается в борьбу за личное пространство и неприкосновенность гиковского мирка сумрачной зоны его комнаты, в которой окна всегда плотно зашторены, а подарочная неоновая лампа и включённые мониторы за единственное освещение.

ыну блюдёт природную бледность своей кожи, пожалуй, слишком самоотверженно. и ей в пору сказать как в незабвенном фильме, с придыханием, «я знаю кто ты», но нет, если б был вампиром, давно бы ссохся где-нибудь в прихожей на коврике, лишь бы не утруждать себя выходом из дома. он заказывает еду на дом, всякие жизненно необходимые и баснословно дорогие штуки для стримминга на дом. он заказал бы на дом друзей, но они у него в сабскрайберах, от которых когда захочется можно выйти из онлайна, а единственный физически осязаемый когда-то давно отжал ключ от квартиры и вламывается когда заблагорассудится. ыну научился воспринимать за необходимость и нос не кривить.

а тут наын. не двадцать четыре на семь, но после пар зачем-то сразу домой и звуки шагов в коридоре. осмысленные и бессмысленные вопросы, ещё и ленивые ответы ыну слушает внимательно, ему хочется верить, что когда-нибудь ей банально надоест общение с подобием его дружелюбности. она наверняка бесится, а он бесится, что когда она уходит по выходным кутить в прототипе каннама в тэгу, возвращается поздно и здоровается с углами. и он уже думает запариться и обклеить островатые защитной пленкой.

но между ними электричество и ыну притворяется, что не знает его природу, что оно ему чуждо и сама наын чужда в принципе и иногда это очень похоже на правду. она мило хихикает за его спиной в дверном проёме и он говорит себе «нет, не мило», а ей говорит: тебе что-то нужно? если нет, то закрой, пожалуйста — «пожалуйста» выходит остротой тупого ножа, — дверь с другой стороны. это грубо. ыну годовалой давности таким не был. но ыну с синдромом претерпевает не лучшие метаморфозы.

ыну с синдромом не утруждает себя в проявление адекватных человеческих эмоций с миловидной соседкой, что действительно старается вывести их отношения на уровень хотя бы хороших знакомых. ыну не считает нужным. она найдёт себе квартиру и съедет. и никаких потом звонков, предложений встретиться и бессмысленных сообщений в катоке.

на исходе первая неделя совместного сосуществования и какой-то очередной, для всего мира — но давно уже не для ыну, рабочий день. она любит что-то включать с колонки и обычно это кей-поп, что играет из-за каждого угла, как издержка национальной культуры, но сегодня будто нагло украденное из его собственного плейлиста. она делает какой-то затейливый завтрак, задействовав максимальное количество фруктов, под один из лучших треков с последнего альбома years&years, на звуки шагов ыну оборачивается и спрашивает «нравится?»

и он не знает, что именно: её присутствие в его жизни, против в его воли, не подлежащее никакому обжалованию, как данность, которую ему, хочет не хочет, придётся принять. или её вид в свободной футболке и коротких шортах, растрепанные волосы забавно электризуются, а лицо, не тронутое пока макияжем, удивительно нежное в утренних лучах. или отбивающий бодрый бит трек, от которого у ыну настроение непроизвольно растёт в геометрической прогрессии, пока лицо попрежнему не выражает ничего кроме вселенской усталости. он обходит её максимально аккуратно (ловкость нео из матрицы) и вместо ответа нечленораздельно угукает, мгновенно стыдясь отстранённости одичавшего пещерного человека, и решает хотя бы в честь сносного утра поиграть в сносного соседа. последний альбом заслушал до дыр. три кубика сахара летят в кофе с молоком.