[indent] ну привет.

китти оказывается выброшенной из скоростного поезда и оглядывается по сторонам. последний раз, когда она передвигалась не чартерным самолетом, наверное, был лет двадцать назад, потому что даже припомнить подобного ей не удается. она немного ежится от холодного ветра, который пробирает, выворачивая наизнанку. привычка легко одеваться — сразу же показывать, как просто избавиться от лишней одежды — травила и угрожала скорым заболеванием. оказаться в постели с градусником, чашечкой крепкого чая и куриным бульоном — далеко не то, чего бы ей хотелось.
китти хочется:
на крутую вечеринку, к куче парней, выпить пару бокалов дорогого шампанского и оказаться после в джакузи. одной или с кем-то еще. все равно.
старые привычки имеют свойство въедаться в лицо.

она отправляет сообщение эдисону, который обещал встретить.

случайное знакомство где-то в беверли-хиллз во время съемок, пара выпитых чашечек кофе, возможно секс (если бы она еще его помнила), и после им приписывают короткий роман, в который китти с удовольствием играет. они проводят вместе две с половиной недели, а потом он возвращается к себе, в атлантик-сити, и уоррен шутит, что эта дыра как раз соответствует ему.
кто бы только мог подумать, что она сама окажется здесь.

где-то там остается отец, угрожающий настигнуть ее, стоит ей появиться на экране. остается семья, если можно позволить себе так о них отзываться. остается экс-муж, черты лица которого врезаются в ее сознание размытыми пятнами и будто бы флуоресцентными, потому что почти всегда они были то под травой, то под таблетками. она помнит его крепкие руки и жесткую бороду, но больше почти ничего.
убого прожить с человеком бок о бок почти два года, а по итогу уйти с пустым багажом воспоминаний.

китти трясет головой и опускается на красного цвета скамейку, подкатывая к себе чемоданчик луи виттон и закидывая одну ногу на другую, потому что сошедшая с поезда или поднимающаяся на него, на скамье на вокзале или же подсудимых — неважно, где, как и когда — китти уоррен (кэтрин уоррен) будет королевой.
бензоколонки, возможно? но кто уж это узнает.

прежде чем голова эдисона показывается в толпе и начинает к ней приближаться, она получает сообщение от отца.

китти молча сидит.
ее телефон издаёт характерный звук и выключается из-за отсутствия зарядки. ей бы сказать сейчас протяжное «бляяяяяять», но хватает только на «блять» по жизни.

она не двигается с места и не чувствует ни чемодана в руках, ни сумки, ни как рука эдисона опускается на ее плечо. ее глаза только в экране мобильного, а мир сузился до несчастных полученных строк. это ничего не значило, и в то же время... значило слишком много.
могла ли она уйти от отца, потому что ничего не должна ему? конечно.
чувствовала ли она, что может это себе позволить? ни капельки нет.
где-то внутри сосуды начинают усиленно сжиматься. дело не в том, что он может приехать или что он скажет, или какие заявления сделает на студии (после того, как она подписала решение пройти рехаб, сорвалось пару рекламных роликов и других предложений). дело было в том, что она вообще не имела ни малейшего понятия, а кто она, блять, такая без своего отца.

> ты никто, китти кэт, без меня. запомнила?

китти кэт говорит 'да'. китти кэт говорит 'да-да-да,блять, хуйло ты ебаное, да'.

и сидя на сраной скамейке в сраном вокзале сраного атлантик-сити чувствует себя никем.

эдисон больно трясет.
реальность снова включается.

— я тебя заждалась, — жеманно дует губы, встает и отдает багаж ему, — надеюсь, ты на кабриолете, — у нее улыбка яркая и будто бы солнечная. и кажется, будто бы правда заинтересована в нем. китти плевать, что у эдисона за душой и о чем он думает, чего желает, а от чего готов был бы бежать. ей все равно на задачи, которые он пред собой ставит, и какие планы на дальнейшее будущее. если разрешает пожить у нее и если приезжает за ней — она будет мила и очаровательна — ровно до той поры, пока это удобно ей.

хуево? еще как. но почему бы и нет.

он грузит ее чемодан в багажник, пока китти удобно устраивается на переднем сидении. в ее руках не только свой телефон, но и его — чтобы не закинул в очередной раз куда ни попадя. вечная его проблема.
китс не обращает внимание на пришедшее уведомление, но вслед за одним приходит еще одно и еще.
медленно разворачивает экран к себе.
медленно вглядывается в текст, который норовит расплыться перед глазами.

она считает до десяти.
раз — открыть резко дверь и выйти из гребаной тачки. два — послать эда нахуй, стоит ему высунуться из-за багажа. три — грубо толкнуть, чтобы достать чемодан и почти швырнуть его на грязную землю. четыре — послать его опять нахуй. пять — снова нахуй. шесть — еще раз нахуй.
в него летит его же мобильник, летят все бумажки, вещи, что она нащупывает в багажнике.
китти стоит посреди улицы и пытается отдышаться. ей нужно было воспользоваться человеком, а он воспользовался ей.
— серьезно? все сдал моему папочке? — губы уже все искусанные, на глазах вот-вот выступят слезы, — охуеть подход.
но обвинить в лицемерии или в том, что это низко, она даже не может. не может, но пиздец как сильно хочет.
— свали, — семь — это грубо его оттолкнуть в сторону, подхватить чемодан и пойти.
восемь — не оборачиваться, когда он орет вслед, что ей не вызвать такси, негде жить и некому даже позвонить в этом несчастном городе.
девять — это шипеть про себя, где ему следует быть.
десять — плакать.
злиться. слать нахуй. плакать.

китти снова одна.
(« ты никто без меня »)

Китти роняет таблетки. Падает следом сама, воет откуда-то снизу, угрожает убить первого попавшегося ей под руку. Китти пытается встать. Терпит поражение за поражением, сдавленно рычит в ворсистый ковер под собой и вот-вот готова расплакаться. Тело слабо, безалаберно и находится в какой-то прострации.
Каждая попытка сделать хоть что-нибудь им приводит только к сокрушительному фиаско.

Уоррен кричит.

---

Каким образом она попала в этот сериал для нее все еще оставалось большим секретом. Ни с кем спать не приходилось, строить глаза тоже. Одна из исполнительных продюсеров (вроде ее звали Евой) поглядывала недовольно и искоса, но сообщила, что Китти принята на роль главной героини, что было для нее огромным сюрпризом. Во-первых, что та от нее не в восторге было понятно с первой минуты, как Китти пришла на кастинг и почувствовала на себе пристальный взгляд внимательных женских глаз. Во-вторых, стоило признаться, не так уж и замечательно она играла. В-третьих, о ее скверном нраве давно ходили неприятные слухи. И если обычно это терпели из-за того, что у Уоррен были важные и очень влиятельные знакомые, то здесь она каким-то таинственным образом справилась сама (?)
Даже самой с трудом в это верилось.

Но не смотря на все — Уоррен и правда работала. Пусть криво и косо, систематически отказываясь укладывать волосом тем образом, каким требовалось; опаздывая и задерживая съемки, воротя нос от каких-то предложений, работала.
Купер Атрейдес, который неожиданно появлялся сзади (она узнавала его по падающей гигантской тени на себя, и не оставалось никаких сомнений — это он, точно он), держал ее, сам не подозревая, под своим контролем, и стоило ему появиться на горизонте — следовала за ним. Порой Китти даже не понимала, это откуда у мужчины взялся столь непоколебимый авторитет, что она такая послушная.
Не понимала, но спрашивать не решалась — с двухметровым громилой лишний раз связываться было боязно, пусть и очень интересно.

Властный и сильный — Китти любила подобных мужчин, невольно подчиняясь отданным ей указаниям. Меньше спорила, больше слушала, иногда признавала даже свои ошибки (нонсенс!!!). Купер Атрейдес был самой любопытной фигурой на всей площадке, и Уоррен приглядывалась к нему (скорее заглядывалась на него: статное тело, жесткие руки, прямой и непоколебимый взгляд — кто бы не загляделся?) глазами-щелками, по-кошачьи оценивающе, пока повторяла слова для следующей сцены или сидела на макияже.

Иногда она думала: а что если поиграть?
Думала: а почему он не играется?

С продюсерами, сценаристами, режиссерами и инвесторами всегда было просто. Хватало долгого взгляда и небольшой манипуляции, чтобы спровоцировать на первый шаг. Китти как бы посылала сигналы, мужчина их ловил (иной раз и не мужчина) и приближался, как привязанный к ней верёвкой (в её запасе была не только она, by the way). Купер был где-то рядом, но не рядом с ней.
И если бы не загруженный график, а еще систематические походы до своего вагончика, дабы принять увеселительную таблетку или снюхнуть немного мефа со слегка шатающегося старого столика, она бы более внимательно подошла к данному вопросу.
Но это все будет потом.

Потом.

А что было потом?

В последние пару дней все сошли с ума на площадке. Все переносили, кричали, угрожали штрафами по гонорару. Китти закатывала глаза, проверяла крепление своего лака и форму ногтей, которую ей недавно изменили, и кивала на все претензии, что летели в нее, как стрелы летят во врага, которые выпускает Игритт из Игры престолов.
Слава богу, Уоррен не была ни белым ходоком, ни Джоном Сноу (может, только если с натяжкой) и сильно не боялась ущерба, который ей могли нанести. А вот она могла в отместку еще как могла.
С каждым новым поступающим требованием, желание сбежать отсюда росло в геометрической прогрессии.. Сначала она терпеливо отмахивалась: "да, окей, я это сделаю, хорошо". Потом начала уже показывать свое раздражение: "я же сообщила в прошлый раз, что я я сделаю так, как мне сказано, зачем посылать вас ко мне в пятый раз??" — почти рявкая на ни в чем не повинного помощника режиссера. После — стала принимать.
Одна таблетка. Еще одна. И еще.

И все смешалось.

Она не знала, что делала дальше.
Точнее знала, но не хотела себе этого признавать.

---

Ей потребовалось двадцать минут, чтобы склеить воедино все раздробленные части своего сознания и суметь подчинить руки, ноги и остальные части тела несчастному мозгу, отказывающемуся работать. В горле пересохло, в голове отбивало маятником, Китти швыряло из стороны в сторону. Подступающий комок в горле резко отрезвил мозг — не хватало еще проблеваться прямо здесь на ковер и после объясняться перед обслуживанием, что же с ней такого случилось (а что, ебаная ты дура, с тобой случилось?????).
Она дотаскивает себя (волочит буквально) до туалета, замечая боковым зрением какое-то тело на постели, — блять, — еще и с ним разбираться после. Китти, что за пиздец ты устроила? но отвлекается на то, чтобы исторгнуть из себя содержимое последних пяти часов.

Последние пять часов — это неоновая вывеска, грубо мигающая, где-то в районе гетто, куда ее занесло после фешенебального клуба. Это громкая музыка-техно, которая выключает как по щелчку тумблера разум и превращает человека в тупое животное. Это прикосновения, объятия и отсутствие понимания, кто, что и как.
Таблетки, алкоголь, поцелуи, секс, снова таблетки. Красные, белые, синие, разной формы. Взрыв. Фейерверк. И после гнетущая пустота.
Вот, где была Китти — вокруг одна пустота.

— Тебя где там черт носит, Уоррен? — хриплый противный голос доносится из номера, она не оборачивается на него, пытаясь понять, что за человек смотрит на нее из зеркала — уродливый и помятый, похожий скорее на зомби, восставшую из-под земли, чем на молодую актрису. Мысли прерывают очередной спазм.
Пиздец.
Волосы она не успевает поймать.
— Ты же не собралась съебывать? — Собралась.

— Отъебись, — Китти звучит грубо. Совсем не так по-ангельски и невинно, как вчера ночью (она же уверена, извивалась как уж на сковородке — всегда такая, пока обдолбанная), залезает в душ прямо в одежде, врубает холодную воду на максимум и вскрикивает от ледяной воды, обрушевшейся сверху.
— Блять, блять, блять!!!! — три минуты, и девушка вылетает оттуда.
Три ебаные минуты, чтобы вдруг вспомнить о просмотре пилота через пару часов, а еще о ее полном незнании, где она находится.
— Где мой телефон?!
— Уоррен, да не заводись ты так, ну слегка заигрались...
— Где мой ебаный телефон?!
— Тебе лучше мне не грубить.
— Я даже понятия не имею, кто ты вообще нахуй такой, так что съебись с глаз моих, пока я еще добрая.

Китти успевает вызвать номер Купера, прежде чем рука неизвестного больно хватает ее за волосы и тянет на себя. Успевает вскрикнуть от резко пронзившей боли, попытаться схватить мобильник снова, но тот лишь отлетает дальше.
Она снова воет (буквально как минут двадцать назад), верещит от злости и угрожает показать мужчине ад на земле.

Тебе не объясняли?
Китти Уоррен — это трещины на стекле.

oh shit
и так можно было ознаменовать всю мою жизнь.
начиная с появления бенджамина уоррена на первых пробах в школьную постановку, где он разнес в пух и прах директрису и руководительницу кружка, когда они отказались брать меня на главную роль и предложили второстепенную.
я все еще помню, как надулись его вены и с каким скрипом начали тереться друг об друга зубы, угрожающе в следующий раз сомкнуться на их руках. женщины сдались, я была принцессой этого вечера, но послевкусие долго еще держалась на губах.

оно держится до сих пор.

я не могу перекрыть его ни дорогим парфюмом, ни люксовыми помадами, ни мылом, ни поцелуями, которых желаю или же нет. я все еще ощущаю себя неудачницей, недоактрисой, дорого обходящейся шалавой, которая подобно роуз макгоуэн раздвигает ноги, пока может себе это позволить, а потом через пару десятков лет начнет ходить по теле-шоу, рассказывая, к чему ее принуждали.
давайте честно.
никто (ну конечно) меня не заставлял.

точнее уже перестал.

заглядывать глубоко в глаза и невинно хлопать ресницами учил отец. мистер уоррен садился напротив моего лица и заставлял повторять одни и те же движения снова и снова, пока результат не начинал удовлетворять его самозабвенное эго. он таскал меня с собой на все вечеринки, купался во внимании глупых поклонниц и толкал меня вперед, стоило только появиться хоть одному свету софита в зоне видимости. мне было четырнадцать, только четырнадцать — он нашел способ, как договориться через меня.

для других я была очень херовой актрисой, которая плохо исполняет роли.
знали бы они только — сколько лет я играю себя.
(как меня тошнит уже от себя)

трэвис был одним из них. лязгал зубами и протягивал ко мне свои руки. я подставлялась и создавала искусно иллюзию, будто бы таяла в них, ведь это повышает их самооценку и заставляет ко мне привязаться.
привяжись-привяжись-привяжись.
я повторяла это как мантру.
привязанность обеспечивала ролями, привозила мне деньги, дорогие подарки и платила за все, даже самые дурные капризы. привязанность осыпала цветами, названивала ночами и просила в отчаянии приехать к себе.
привязанность давала власть.

отец хотел от меня лишь красивой картинки на экране.
но я захотела власть.

(мы с ним проиграли)

— заинтересуйте меня, — я оказываюсь вне его лап (когтистых и острых лап) в доли секунды, от чего он удивленно вскидывает свои брови. не так часто жертвы уходят из под твоих зубов, не так ли, my dearest right? но перед тобой китти уоррен, а китти уоррен — это непозволительный люкс.
поворачиваюсь к нему немного боком, к остальным людям — оголенной в платье спиной. мои пальцы тянутся наверх к его бабочке, поправляют ее, немного сжимая шею и притягивая к себе (я буду твоей веревкой вокруг нее), — вам есть чем заинтриговать меня?

это не просьба.
до него медленно доходит, чего хочет китти уоррен в этот раз.
это приказ.

эвелин появляется из ниоткуда.
ее поступь — слишком дорогая для той, кто мог бы обратить на райта внимание. слишком красивая, чтобы играть на экране. слишком умная, чтобы подобно мне себя вести.
эвелин.
э-ве-лин. язык на последнем слоге касается нёба, быстро опускаясь к зубам. стук ее каблуков звучит песней для девочки, убитой вхлам.

звонкая, слишком манящая и высокостоящая.

ты знаешь, я успела соскучиться по тебе.

когда ее рука опускается на мою, сначала я теряюсь и немного в непонятках смотрю на ее лицо. не нужно меня останавливать. (еще как нужно) не нужно меня уводить. (пожалуйста) или спасать. (вытащи же меня отсюда!)

она понимает без слов, но разум продолжает стоять на своем.
— ой да брось, — но 'брось' выходит каким-то изломанным и поломанным, неживым и ненастойчивым. будто бы я китайская игрушка и сломалась по дороге до нью-джерси, а теперь такая в отчаянии кричу 'h-e-e-e-e-l-p', ведь сраная 'e' из-за плохой поставки к чертям заедает.

и разум продолжает стоять на своем, говорит, что выживание требует определенных жертв и вообще, как там учил меня папочка? умные женщины зарабатывают своим лицом.
я могу получить всё и всех, разве нет?
потому изначально не поддаюсь и не двигаюсь, даже когда эв усиливает хватку. даже когда она тянет. и только на последней фразе что-то внутри начинает шевелиться яростнее и сильнее, я трогаюсь, замечая сщурившиеся глаза трэвиса, и машу ему аккуратно рукой на прощание, отсалютовав в стиле старых американских фильмов и следуя за подругой.
у меня могут быть проблемы. могут.
а могут и не быть.

эвелин пирс, сколько теперь я тебе должна?
(посади меня на пожизненное — все равно не расплачусь)

мы выходим на площадку, где нет народа, я тянусь за клатчем, чтобы достать парочку сигарет. одна протягивается эвелин — не откажет — вторая нерадивой мне. пламя зажигалки красиво начинает мерцать во тьме (я лечу на него, чтобы сгореть дотла), и после первой затяжки автоматически становится легче.
— у него новый многобюджетный проект, эвелин, — дым, выходя из легких, рисует забавные силуэты. я не смотрю на нее, потому что что-то во мне кричит (неужели, это гребаный стыд?), — я хотела его.
никаких споров, доказательств или же оправданий.
никаких попыток обелить имя свое.

если уж ты и мразь, то носи это имя с достоинством.

я высококлассная мразь, пирс, разве не это тебе во мне когда-то понравилось?

— черт побери, — сдавленно и с надрывом, — мы обе знаем, как я получаю желаемое.

от чего так хуевит?

— неужели ты от меня еще чего-то ждешь?

Китти заходит медленно. Ловит жадные взгляды, ухмыляется лениво, величественно проходит мимо.
Китти двигается плавно. Кошачьей поступью выстукивает каждый свой шаг, салютует кому-то бокалом Дон Переньон, смотрит в глаза.
Китти пришла.
Все же ее очень ждали сегодня, да?

Уоррен не думает о том, какие мысли пробегают у окружающих, глядя на нее. Темно-алое платье с отвратительно красивым разрезом, рубиновые серьги и тонкие каблуки, готовые проткнуть кому-нибудь непослушное горло. Вся Китти — такая невинная и озорная Китти — наточенный нож, отчаянно ждущий, пока уже прольется чья-нибудь кровь.
Она пальцем ведет по своему бокалу, сама внимательно изучая других: кто может пригодиться, а на кого даже не стоит тратить время, потому что пользы от него ноль. Кто-то говорит, что связываться с Уоррен — очень опасная игра, но даже не представляет себе, насколько.
Кто не рискует, тот не пьет шампанского — звучит известная поговорка.
Китти скажет: кто не пьет, тот не трахается с Уоррен — и это самое большое упущение, которое может произойти.

Сама она выбирает старательно.
Проверяет буквально все, прежде чем согласиться. Даже если кажется кому-то наивной дурой (а первое время и правда приходится играть подобную роль — чтобы влиться и расположить к себе почти детской чистой улыбкой), Китти Кэт прекраснейшим образом знает: сначала ты даешь мне, а потом я тебе.
Пробная версия оказывается слишком короткой и только раззадоривает аппетит.

Дэниэл Холер оказался ее исключением.

А ещё до ужасного интересным.
Она не ожидала такой подставы, когда первый раз он попросил ее дать свидетельские показания в суде. Китти было плевать, что говорить, потому что в постель она всегда лезла с готовностью сама, а иметь в должниках такие важные лица — очень приятно.

Дэниэл оказался глубоким, когда встречи стали проходить чаще, а ещё искренне привязанным к семье и жене, и... опять-таки интересным.
Она с ужасом понимает это, когда они сидят в каком-то элитном ресторане, где каждый столик расположен в отдельной комнате — политика конфиденциальности и все дела — отправляет к себе в рот кусочек невероятно вкусной лазаньи и... Застывает. Застывает потому, что с увлечением внимает каждому его слову, чувствует себя не скованно, как обычно, а почти комфортно, и смеётся громко, не пытаясь отредактировать собственный смех.
Китти ужасается собственным ощущениям — такие не должны появляться. И вообще она заигралась. А потому под предлогом размазавшейся помады исчезает где-то за мраморными дверями уборной, разглядывая саму себя.
Китти говорит — не сметь.
Китти говорит — вали оттуда и больше не соглашайся с ним встречаться. Ты получила все, что от него хотела.
Китти говорит и говорит, читает самой себе шести-с-половиной-минутную нотацию, но делает все кардинально наоборот, и, внимание, оказывается здесь.

Вместе с женами бизнесменов и олигархов, будущих чиновников и сенаторов. Обсуждающих с увлечением последние сделанные ремонты, отпуска на Канарах и какие же сложности бывают с подбором самой ответственной няньки.
Уоррен насрать на все, что они там щебечут, но она поддакивает и иной раз что-то вставляет. — Да-да, — бросает Китти, — Это так выматывает!
Она даже не знает, что именно, но зато знает, как с каждым движением ее губ, шестеренки в мозгах у этих девиц двигаются в попытке выяснить: свои или же нет? Свои или же нет?
Свои — думает Уоррен.
Мне повезло.

А им — нет.
Они смотрят на нее, пытаясь понять, что она забыла здесь сегодняшним вечером.
Китти забыла здесь не что, а кого, но его всё ещё нет, и будет ли он один — интересный вопрос.
Впрочем...

Впрочем, Дэнни (он был для неё уже Дэнни, oh shit) далеко не всегда говорил о ней.

Она и не просила. Редко задавала вопросы, потому что, когда ты недолгий любовный интерес — Уоррен сама охарактеризовала себя подобным образом, чтобы не строить пустых надежд — в подобное не влезают. Её правда любили мужчины: она умела обаять и внимательно слушать (= делать очень вдумчивый вид), а потом уходить, не стесняя и не угрожая все растрепать близким.
Китти было насрать на близких — своих и чужих.

Дэниэл выбивает из колеи.
Появляется в зале и заставляет всех обернуться на себя. Китти вслед оборачивается: отмечает идеально сидящий костюм, выглаженную рубашку, запонки и качество последней стрижки. Китти не идет навстречу — другие идут, торопятся, потому что Дэниэл Холер — лучший адвокат в Атлантик-Сити, и никто не смеет переходить ему путь.
Уоррен думает, что это оказалось одно из самых выгодных и удобных для нее знакомств за последнее время. Думает, что видеть его приходящим к ней в больницу было приятно, и что никогда бы не решила, что будет поддерживать с ним общение
(звучит настолько уебищно, что горечью отдает во рту) на протяжении стольких месяцев.
Но он оказывается ей слишком дорог (ошибочно). И слишком близок (очень ошибочно). и отменять действия она не в силах.
(и даже если могла)
(она бы не стала. вот и конец)

Китти не хочется признаваться, что Дэнни — её конец.

Таинственным образом рядом с ней оказывается Николя. Николя — француз. Умен, артистичен и очень красив. Николе немного за сорок (он почти ровесник Холера), снимает интересные фильмы и даже получал две номинации на Эмми, но ни одну не взял.
Есть над чем поработать.
Но в принципе, он ей подойдет.
Уоррен улыбается и ему.
Она улыбается, поворачиваясь спиной к Дэнни и устремляя глаза на француза. Улыбается, принимая с его рук новый бокал и когда он наклоняется к ней ближе, чтобы пошутить что-то на ухо. Улыбается, когда ей не становится смешно, но подыгрывает, потому что того требует происходящее.
И когда даже слышит шаги за спиной всё равно автоматически улыбается.

мне некого винить в том, что со мною стало.
как минимум потому, что я сама с собой это сделала.

никто не заставляет меня играть привычными нотами, двигаться по старому маршруту и бояться развернуться в другую сторону, чтобы уехать как можно дальше от этого. я сменила место жительства, но не сменила собственные мозги — везде и всюду всегда за мной следую я сама и неспособность, блять, обычная слабая неспособность признать свою же вину.

[float=left] [/float]китти уоррен с четырнадцати лет работала разменной монетой для отца — когда-то популярного режиссера, которого выставили на обочину и теперь он отчаянно пытался запрыгнуть хоть в какую-нибудь тачку на трассе, чтобы вернуться обратно.
я позволяла себя касаться там, где не стоило.
бывала там, где не стоило.
и делала, что не стоило.
сначала не было осознания, что что-то не так, потом — стало немного поздно. выдавить улыбку, выключить мозг, обмякнуть телом — три шага для того, чтобы добиться своего.

с годами техника стала отточеннее, красивее и дороже.
но по сути: выдавить улыбку — выключить мозг — обмякнуть.
ничего нового.

я это ненавижу.

эвелин была права. начиная с самого первого слова. что уж тут и говорить, господи, девочке-мечте? мечте педофила, когда мне было меньше восемнадцати, и мечте продюсера-любителя девочек помладше, говоря о сейчас?

— я не каждая третья, пирс, — мы обе это прекрасно знаем.
я
ебаная
китти
уоррен
и этот мир будет принадлежать мне
разве нет?

— мы с тобой — немного разные игрушки, sweet, — это не попытка оправдаться, это признание, — ты — всегда стояла на самой высокой полке и доставалась только тем детям, что их заслуживали; я, — встряхиваю головой, внимательно вглядываясь в вечернее небо, — та, что набирает популярность в один момент, а потом теряет всю ценность.

мы должны быть честными — я должна быть честной — не имеет никакого смысла врать или пытаться скрыться. эвелин знает меня как облупленную, потому что ей не нужно ничего рассказывать, а еще она страстно жаждет вытащить меня из ямы, в которую я сама себе закапываю.
вот только это моя яма и мои шрамы, и я их люблю.
мне нравится (или нет?) так жить.

иной раз понять, что именно из этого ложь, а что правда, становится невозможным.
иной раз — нет никакого желания этого делать. просто действовать по накатанной — вот и всё.

она может сколько угодно говорить мне про величественность женщин, про то, как ловко мы умеем подчинять себе мужчин; про то, что нужно заставлять их расстилаться перед тобой, а не расстилаться самой перед ними, но мы с ней участвуем в принципиально разных торгах, уровень катируемости совершенно иной: я на ступеньку ниже. или же на сто ступенек.

эвелин не хватает любви. страсти. хорошего секса. огня. мне не хватает денег, славы, имени и пары наград. я не ищу первое, она не ищет второе. мы бы прекрасно могли дополнить друг друга, но обе, говоря откровенно, отдадим предпочтение мальчикам.
я — тем, что поумнее и побогаче.
пирс — тем, кто помоложе (относительно ее билли джея) и посильней.
мужчины для нее благодетели, для меня — инструменты в достижении цели.

[float=right][/float] — перестань, — мне приходится подавить улыбку. о боже! я пойду жаловаться?! я буду ходить на сеансы психотерапии? начинаю смеяться, закрывая руками лицо, но возвращаясь взглядом снова к идеальному ее. господи, эвелин, ты прекрасна, и знаешь об этом, а потому сияешь сейчас еще ярче, — пара таблеток экстази, и ни на кого жаловаться не придется.
пожимаю хрупкими плечами, делаю очередную затяжку, наслаждаясь тем, как дым саднит горло. — у меня нет боли от того, что я делаю, — ложь, — нет сожаления, что я это делаю, — еще большая ложь, — и я знаю, что смогу получить все, что вздумаю, — единственная правда в этой игре.

я смотрю в глаза эвелин и хочу сказать, что заебалась от всего.
и хотелось бы не быть китти уоррен вовсе.

а потом, утопая в сизом дыму и думая о том, что делаю это каждый день — повторяю свои же ошибки день за днем, заглатываю таблетки, таская с собой пару мешочков с чудодейственным порошком, способным забить даже самую совестливую душу, я снова возвращаюсь глазами и мыслями к ней, — ты так хочешь, чтобы я попробовала?

попробовала забить и больше не оборачивалась. попробовала добиваться цели не собственными руками, а их же. попробовала закрыть привычные пути и дороги движения.
попробовала.
звучит уебищно.

отец говорил, что пробуют лишь неудачники, а те, кто покруче — всегда сразу делают.

я набираю воздуха в легкие. много. медленно выдыхаю. я пытаюсь прикинуть, насколько возможно для меня это сделать: отказаться от всех привычек (от главных привычек), сыграть того, кого еще никогда прежде и не играла (приличных девчонок), молчать, не действовать, не провоцировать.
разве китти уоррен и не провоцировать способны вообще идти рядом?

— тогда нахуй их.
это означает, что нахуй всех. нахуй моего отца, нахуй фрэнка, что ебался относительно классно, а я повелась на его сладкую мордашку, нахуй ее билли джея — успеет еще к нему вернуться. нахуй мужскую уверенность, что каждая раздвинет перед ними ноги. не сегодня. и, может быть, не в пару ближайших дней.
я беру крепкой хваткой (я вцепляюсь в эвелин мертвой хваткой) ее за руку и веду за собой. мы съебываем. пусть все они остаются здесь — все эти девушки, что подобно мне строят из себя невинных овечек, все женщины, что когда-то сумели устроиться на чьем-то хую так же выгодно, как эвелин. побудем в этот вечер — единственный вечер — не китти уоррен и не эвелин пирс.

как тебе такое решение?

из зала мы выходим быстро. не оборачиваясь.
я не позволяю эв ни к кому оборачиваться.
нахуй их.

они не видят во мне студентку, только — актрису. пытаются убедить отсосать им за деньги или же за обещание рассказать папочке о моих талантах. я гулко смеюсь в первый раз, когда с кем-то из них встречаюсь на кухне, но на второй — показываю многозначительный средний палец с красивым кольцом от cartier на нем.
они могут думать, что я не заслужила ни цента из заработанных денег, и что мой талант сводится только к симпатично эпилированной вагине, но я готова была бы поспорить, что с интимной стрижкой или без нее — буду лучше, причем просто так.
you are nothing against me.

китти уоррен — девчонка с той еще завышенной самооценкой.

элизабет уэстбрук смотрит без идиотского любопытства 'а ты бы снялась за большие деньги в порнухе' и желанием стать самой-лучшей-подружкой-навеки-вечные.
элизабет была доведенной, на краю жизни отчаянной и очень-очень уставшей.
а потому ближе, чем все остальные.

ты смешная — мне хочется ей сказать. потому что я улыбаюсь от того, как она ухмыляется, разглядывая меня, а потом понимаю, что это все алкоголь, который вовремя ударяет в голову.
ударяет настолько вовремя, что вместе с косяком дарит ощущение легкости и независимости от людей и происходящего. вовремя, чтобы можно было расслабиться и рядом с ней.

меня отпускает от этих говнивых мыслей про то, как поступать не стоило, или насколько мой папочка ебанутый чувак. отпускает, чтобы перестать возвращаться мыслями к психотерапевту и возможных сеансах когда-нибудь, потому что кому нужны все эти заморочки, если можно выпить, принять пару таблеток или же покурить?

я умею хорошо бежать.
когда-то в школе я и правда была клевым спринтером, но после отец расставил жесткие приоритеты: игра и актерство. ничего больше. даже никакой семьи.

я с трудом могу вспомнить мать, потому что меня почти не бывало дома. как она хмурилась или же громко смеялась, какого цвета обычно были у нее ногти или какой аромат она оставляла после себя, когда выходила из комнаты.
в моей памяти только цвет неоновых вывесок, запах элитного алкоголя и грязные прикосновения к мертвенно-бледной кожи, потому что с той поры от этого всего меня тошнит.

— тем не менее, хожу, — выходит почти правильно. немного коряво, и я чувствую, как съезжаю вниз, подобно тому, как пианист понимает, что взял похожую, но не ту ноту. перепутал пальцами, потому что случайно одним из них соскользнул.
элизабет почувствует рябь, потому что в отличие от многих других наших сокурсников, она не просто думает, она думает тщательно.
из нас двоих интеллектуалкой буду точно не я.
да говоря откровенно, среди всех, пожалуй, интеллектуалкой буду точно не я.

красивой мордашкой, веселушкой и зажигательницей вечеринки — я. манекеном, приятной моделью и ярко засветившейся юной старлеткой — я.
ну хоть за это могу поблагодарить старика уоррена. хоть что-то он, все-таки, да мне дал.

лиз берет тоненькую пластинку, помещая ее себе на язык.

где-то в голове щелкает funny fact, что в первый раз я услышала о ее имени, когда мне рассказывали, что эта девчонка постоянно думает о суициде.
умереть не так страшно, как жить.
разве нет?
я бы могла спросить ее об этом, но сейчас мы обе в неподходящей для таких глубоких философских разговорах кондиции.

глазами исследую ее руки — она резала себе вены? оставляла шрамы? вырезала ли слова на тонкой коже?
как часто обкладывалась таблетками? вставала на табурет с веревкой? носила с собой в сумочке пару лезвий?

никто из близких мне людей не хотел умирать, потому что не успевал жить так, как ему желалось. лиз была первой, кто на моей памяти мечтал уйти из этого мира, и это делало ее в разы интереснее всех других.

она подходит к окну, и я наблюдаю за тем, как ее спина сливается с темнотой на улице, как вся она растворяется в пейзаже многоквартирных домов, пропадает и появляется обратно.
вот — чего она хочет?

на языке чешется и с трудом сдерживаются все вопросы: почему и с какой целью? что ты думаешь делать, пока этого не совершишь? почему откладываешь и откладываешь ли?
чего ты ждешь?

— что ты там ищешь?

она оборачивается, и в глазах ее пляшут не черти, а музы. я узнаю этот взгляд из тысячи — немного безумный и отчаянный, яркий и ослепляющий. красивый.
глубокий. а еще раненый.

я киваю ей, поднимаясь с кровати и протягивая в ответ руку. идти куда? а черт его знает, разберемся по ходу дела.  ее вопрос остается неотвеченным, потому что говорить придется слишком много в попытках объяснить, что же китти уоррен, все-таки, здесь делает. на этой гребаной вечеринке пьянющих вусмерть подростков и не знающих, что будет завтра. может быть, как раз-таки поэтому?
я тоже не знаю, что со мной будет завтра.
а ты?

— пошли, — моя рука крепче сжимает ее, отпираю дверь и снова позволяю водовороту криков и шума поглотить нас. избежать лишних столкновений, не объясняться ни с кем, махать головой, стоит кому-то упомянуть ее или мое имя — мы с лиз бежим отсюда, но на самом деле бежим от собственной жизни.

вот это, конечно, охуенная была бы метафора. если бы только я в них могла.

нам требуется восемь минут, чтобы избавиться от приставучих знакомых, спуститься вниз и вырваться к огням ночного города. я не знаю, куда мы пойдем, но это не имеет никакого значения, потому что конечная точка пути играет куда меньшую роль, чем сам путь. кажется, так говорят в подростковых умных книжках, а я упустила весь этот период жизни, таскаясь со сцены на сцену, с одной площадки кочуя на другую, пытаясь стать клевой актрисой.

бутылка в руке приятно охлаждает кожу.

— ну что, уэстбрук? нас ждут громкие улицы или, может, крыша какого-нибудь из выбранных тобою домов?

Китти ропщет перед ним. Действует строго по инструкциям и указке. Ей бы недовольно хмыкнуть, поднять высокомерно небольшой нос и сказать 'нет', потому что она капризная, самодовольная и вообще та еще скверная штучка. Так о ней принято думать и такой она привыкла саму из себя играть. Но она не делает этого. Не спорит с Атрейдесом, когда он командует собираться быстрее. Не возникает, когда он подталкивает ее к двери. Китти начинает шустрее собираться, резче двигаться и вообще подчиняется ему во всём.
Выходит из дома, запирая за собой судорожно дверь позвякивающими ключами. Кивает сдавленно, внимательно следит за каждым его движением.
Китти сдает позиции или же передает бразды правления — все еще никак не может разобраться, что именно делает. Знает только своим чутьём, что поступает не так, как обычно.
И это вызывает в ней одно лишь смятение. Ну, может быть, правда, что-то ещё.

Надежды оказаться сейчас в баре, а не на съемочной площадке разбиваются так же быстро, как появляются — с хрустом падают на пол, оставляя после себя только болючие мелкие осколки. Китти бы продала душу дьяволу, прими тот еще такую исковерканную, конечно, чтобы не ехать никуда и просто остаться дома. Например, завалиться на диван и растянуть ноги, стянув с себя эти противные высокие шпильки, или же предложить Куперу составить ей в этом компанию — они бы разлили на двоих (точнее на Атрейдеса и одну шестую на Китти) тот виски, что он успел взять с собой, и заказали пиццу, и Уоррен бы травила всякие смешные байки, чтобы потом, с разинутым ртом, слушать истории и от него.
Но они едут. Он ведет ее почти под локоток, усаживая в свой гелендваген, она включает им Guns N' Roses и откидывается на спинку сиденья, задирая чуть вверх голову, потому что Sweet Child O' Mine — песня всей ее нерадивой судьбы.

— Обещай, что мы доедем потом до бара, — Китти не просит, скорее утверждает. Она хочет этого, а потому, считай, настаивает. Не оставляет ни выбора, ни пути отступления. Купер ей не откажет — она это чувствует где-то на подкорке мозга, женским чутье или же инстинктами животного — всегда можно выбрать, чем именно. Еще Китти чувствует, что Атрейдесу она нравится, но непривычно. И то, что всё связанное с ним совсем не такое, как обычно, как она умела работать, заставляет её немного прижать ушки и в растерянности осматриваться по сторонам. Как будто задавая вечный вопрос: 'Что будет дальше, мистер Атрейдес? Чем еще меня удивите?'
Сомнений у неё не оставалось — там было чем.

Сначала она тихо подпевает себе под нос, опустив окно и позволяя ветру трепать ее короткие светлые волосы, но на сороковой секунде песни начинает горланить во все горло. Уоррен как будто не-пьяная и не-передознувшая, но шагающая где-то на грани и готовая юркнуть в темноту в любую секунду, смотря, как судьба выпадет и куда воздух подует. Будь они у нее дома — вытанцовывала бы, вскочив на постель и кружа вокруг этого громадного терминатора.

Терминатор, Арес, Дылда. Скала, силач и секьюрити. Китти придумывала ему на ходу прозвище за прозвищем, но никогда не произносила ни одно вслух, продолжая величать его при всех официально 'мистером Атрейдесом', потому что так принято и потому, что не хотела уподобляться другим.
А еще, после всего того, что между ними было (Уоррен вряд ли может похвастаться тем, что большое количество человек откачивало ее после легкого передоза и приводили в чувство, если быть точной — до Купера не было ни одного) теперь язык просто не повернется.
Ну разве что что-нибудь красивое. Или же более смешное. Хрен его еще знает.

На площадку они вылетают быстро.
Китти не успевает осознать, как Ева хватает ее за второй локоть (под первый все еще ее ведет он), и они оба заталкивают ее в комнату для предпоказа пилота. Уоррен играет: мило улыбается, громко смеется, шикает на тех, кто мешает смотреть. Уоррен играет настолько качественно и точно, выверенно и четко, что даже на какой-то промежуток времени забывает, как же ей на деле херово.
Но стоит волне накатить — стоит Китти почувствовать, как к горлу подкатывает тошнотворный комок, а руки начинают немного трястись, она ищет глазами своего спасителя и четко держится на нем, как лодка плывет на свет, что дарит собой маяк. Может, вокруг и не безбрежное море, но она чувствует себя утопающей и идти на дно совершенно не хочет. По крайней мере, если тонуть, то не одной.

В какой-то момент она позволяет себе встать и оказаться рядом с ним.

— Можно как-то быстрее закончить этот фарс? — Китти растягивает губы в приятной улыбке, образующей две очаровательные ямочки у неё на щеках, сама опускается к Куперу достаточно близко, произносит слова тихо и шепотом, чтобы другие думали... Да неважно! Они могли позволить своему мозгу придумать все, чего бы им вознамерилось: как Уоррен предлагает ему уединиться вечером (ну почти), как вспоминает, как они уединялись утром (тоже почти) или же просит принести ей чего выпить (это тоже было запланировано, но слегка позже). Китти насрать, потому что её репутация уже давно феерически и фатально похерена, но вот плохо играть с премьерой сериала у неё нет желания. Ну и подводить Купера, что уж тут говорить.

Она бывает неблагодарной, но не до такой степени.
Или же до такой, но не с ним.

— Я очень тебя прошу.

Китти Кэт убирает рук с его плеч, где они только что находились и выпрямляется, увеличивая, наконец, расстояние до приемлемого. Рядом с Атрейдесом любая почувствует себя беззащитной и маленькой, но Уоррен чувствовала себя, наоборот, защищенной. Будто бы не надо ни с кем воевать, чтобы себя вели адекватно. Будто бы появляешься где-то рядом с таким Громилой Купером, и все сразу понимают — Китти Уоррен — далеко не простая штучка, она даже может быть хорошим другом.
Другом... А разве они друзья?

Китти отходит от него, возвращаясь на место и поправляя свою юбку, заправляя прядь выбившихся волос цвета пшеницы за ухо и делающей вид, будто бы она ужасно заинтересована и внимает каждому слову. Её порой потряхивает, но она меняет положение, перекладывая ногу на ногу или же слегка поворачиваясь то одним боком, то другим. Старается не для себя, скорее — для него. И для Евы тоже немного, потому что без неё бы вообще все было давно проёбано.

Когда пиздец заканчивается, Уоррен опирается о холодную стену горячей щекой от резко повысившейся температуры и выдыхает. Свободно. Немного щурится и корчит смешную физиономию страдалицы, потому что понимает, что вставят ей по самое не хочу.
Китти набирает в легкие воздуха, чтобы набраться смелости, а потом обращается к Еве, что потеряла, наверное, несколько сотен тысяч нервных клеток за сегодняшний день:
— Извини.
Сначала получается грубо.
— Пожалуйста, извини меня за то, что вышло. Мне жаль, что я вас подвела.
Выходит рвано и горько. Китти кусает нервно губы, прячет глаза, потому что состояние ухудшается, а чувство вины, наоборот, растет в геометрической прогрессии ввысь. Вряд ли она объяснит довольно порядков и здравомыслящей Еве, что проебываться — это образ жизни, которому Уоррен хранит верность, как не хранила ничему другому.

К Атрейдесу она подходит после. Снова нервничает и ломает пальцы.
— Я должна тебе, — Китти сильно задирает голову, чтобы держать зрительный контакт, — для начала сказать 'спасибо', а потом вообще всё, — не хотелось даже думать о том, что бы произошло с её карьерой, увидь кто её в этом состоянии на площадке или же из продюсеров, помимо Купера, — хочешь, — снова ему улыбается, — любая выпивка за мой счет.
Или не выпивка.
И Китти Кэт даже не имеет под этим в виду секс. Ого, какой прогресс.

А потом она встает на носочки (да, блять, на каблуках, на носочки) и целует скромно Атрейдеса в щеку. Как может позволить того её рост.

Стоило, наверное, быть честной. Китти Кэт просто очень любит громил.

— послушай, это хорошая возможность попрактиковаться, пока у тебя перерыв в съемках, — я поднимаю голову на даню - моего пресс-агента - и пытаюсь понять, насколько его слова соответствует действительности.
да, деньгами сейчас не пораскидываешься - слишком сильно ударило по самооценке и  предложениям пребывание в рехабе. да, не надо быть капризной девулей, нужно соглашаться, чтобы было на что есть, пить, покупать дорогой шмот и платить этому несчастному пресс-агенту. и да, это могло оказаться весьма интересным и хорошим опытом, но что-то под ложечкой отчаянно зудело...
что-то, что говорило: хэй, китти, ты встрянешь по са-а-мое «нехочу».
— я практикуюсь ежедневно, пока делаю вид, будто ты меня не достал, - закатываю глаза, достаю из пачки сигарету, закуриваю. дым так приятно саднит горло, что на пару секунд получается забыть об эйфории от мефа. успеваю сделать всего одну затяжку, прежде чем желанную вырывают у меня изо рта, — дань, ты чего? совсем охуел?
— заказчик просил не курить. не входит в образ.

я уверена, даже в соседнем доме был слышен этот протяжный стон.

он говорит мне, что я должна быть очаровательной блондинкой. той самой, кому оборачиваются вслед. что у меня будет муж, от которого я в восторге, что в сделке будет участвовать его партнёр, и я — китти уоррен — громоотвод.
немного поджимаю губы на слове «сделка», но даня, укладывая мне волосы, вещает: — расслабься, там просто забрать пару картин.
деятели искусства? ну что же, мы найдём общий язык.
так я думаю в тот момент.
феерическая идиотка.

даня чмокает меня в щечку, выпроваживая нарядную из квартиры, и, прежде чем захлопнуть дверь, произносит:
— постарайся получить удовольствие сегодня, кошечка. и не переживай, все будет пучком.

на мне с открытыми плечами коктейльное платье оттенка темного изумруда, тонкие высокие шпильки, большие серьги, алая помада. я похожа на девушку, сошедшую с киноленты о шестидесятых, той, которая заменит своим образом легендарную мерилин монро. мне не нравится ее кончина, как и не нравится ее судьба, но быть символом голливуда очень хочу. а потому, можно принести что-нибудь в жертву, даже если себя.

каблуки отдаются эхом в огромном пространстве. все так дорого и так красиво. я пальцами прохожусь по скульптурам, что украшают коридор, глазами изучаю расписанный потолок, внимательно фиксирую все, что меня окружает. когда ты привыкаешь к роскоши, когда ты начинаешь ее чувствовать, она проникает внутрь тебя и на другое ты более не в состоянии согласиться.

роскошь — это дух. и он либо есть, либо нет.

вдалеке две мужские фигуры. я щурюсь, чтобы разглядеть их в деталях: блондин и брюнет. весельчак и хмуро настроенный партнёр. я мысленно отсеиваю обладателя волос цвета свежескошенной пшеницы — он напоминает мне фрэнка — вот так сходу, и внутри что-то бьется на три.
то ли зеркало, то ли сердце — ещё неизвестно.
это был звонок номер три.

у него холодные глаза и серьезное лицо, руки — далеко не аристократа. мне требуется сорок восемь секунд, чтобы понять, что они и роскошь — это разделённые понятия, не имеющие ничего in common. вокруг такая гнетущая атмосфера, что в какой-то момент внутри меня тихо ждущий своего часа сомневающийся червячок начинает предлагать свалить, пока ещё есть возможность, но их глаза пересекаются в этот же миг с моими. все, баста, некуда теперь идти.
— блять.

легко улыбнуться одними уголками губ, откинуть назад волосы, лезущие в лицо, протянуть руки, чтобы поздороваться с молодыми людьми. им около тридцати-тридцати пяти. выправка жесткая, почти военная. напряженные скулы, движения — резкие и прямые.
они мне не нравятся.
блондин мне не нравится.
(он смотрит точь-в-точь как мой бывший муж)

— добрый вечер, — небольшая пауза, чтобы дать себя разглядеть, — китти уоррен к вашим услугам, — в груди разрастается ощущение приближающейся проблемы. как будто что-то должно произойти с минуты на минуту, и оно вряд ли мне понравится. я судорожно пытаюсь вспомнить все обрывки фраз, что сегодня бросал даниэль, пытаясь найти в них зерно правды.
«сделка», «получи удовольствие», «расслабься».
что-то было еще, но что — я никак не могу вспомнить.

сзади доносится какое-то то ли фырчание, то ли брюзжание от него. такой реакции на китти уоррен можно ожидать от тех, кто сразу же понимает, что она им не по карману. я оборачиваюсь на него, ловлю взгляд и показываю красивый длинный наманикюренный фак, отправляя после воздушный поцелуй.
не нравлюсь?
ох, милый, встань в очередь, а после — где-нибудь подрочи.

мы проходим в зал, и я чувствую руку брюнета (кажется, он представился джозефом) на моей талии. если бы я была более порядочной девочкой, то это меня бы смутило, но так как до порядочности и невинности мне примерно так же, как до прекрасной луны, помогающей нам не теряться в темноте ночью, то иду не напрягаясь. — я должна быть в восторге от тебя? — мои губы изгибаются в довольной ухмылке, — кажется, да.
по пути он объясняет, что сегодня меня будет звать эбигейл коуэн, что я должна быть наглой и самодовольной, слегка высокомерной, но твердой. приятной.
играть саму себя? ох боже, это так просто.

сначала все выходит довольно спокойно и мило. я имитирую немного датский акцент, позволяю себе пару раз направить долгие взгляды в адрес мужчины, к которому мы пришли, и поддерживаю беседу ровно в той степени, чтобы не ляпнуть ничего лишнего.
руки джозефа оказываются с моей талии на коленке, потом поглаживают спину, потом двигаются к волосам. мне приходится смеяться, но глазами злобно стрелять в его сторону, чтобы он понял — кажется, они перепутали адрес и им пора вернуться к хозяину.
в какой-то момент я больно ловлю его пальцы и сжимаю их под столом, чтобы до него наконец дошло. у джозефа напрягаются желваки, но больше он не тянется ко мне.

(— почему в контракте сумма на тридцать процентов выше, чем мы договаривались?
— ах, я забыл. это на случай несчастных происшествий.
— каких еще несчастных происшествий?
— ну китти, душа моя, вдруг там землетрясение, ураган или пожар?...)

или пистолет.

я вижу у одного из ебаных искусствоведов пистолет. он некрасиво топорщится из-под вельветового пиджака, предательски выдавая искренние намерения. по телу пробегает холодок, а рукой я пытаюсь нащупать что-нибудь, за что можно было бы ухватиться. в конце концов, попадается другая рука, я впиваюсь так резко, что чувствую, как она напрягается, а потом поднимаю глаза на несчастного, как думаю, джозефа.
но нет.
передо мной сэм.
(господи, почему ты так на него похож?)

улыбаться, когда пальцы трясутся, становится сложнее с каждой секундой. я хихикаю, пытаясь не возвращаться глазами к пистолету, который, кажется, стал центром всей комнаты. сглатываю, пытаясь сосредоточиться на узоре на скатерти, салфетках, вилках... вилки.
можно ли попробовать проткнуть их глаза вилкой? успею ли я убежать отсюда до того, как все пойдет по пизде?

меня хватает на пять минут, при это я не отпускаю руку сэма под столом, а потом, все-таки, не выдерживаю,
— простите, — ебучим "искусствоведам"
— мне срочно надо поговорить, — сэму, утаскивая его за собой.

стоит двери закрыться за нами и отойди на пару метров, я оборачиваюсь на него, — это что, блять, серьезно? — часть меня все еще надеется на очень хуевый пранк, — у него пистолет, — последнее слово я произношу шепотом, пальцем указывая а дверь, где сидят эти клиенты, — пистолет!

пара шагов назад, закрываю лицо рукой, нервно смотрю по сторонам. если я сейчас расплачусь, макияж испортится и отмазаться точно не получится. если не расплачусь — закричу. и что из этого лучше?
— мне никто ни одного ебучего слова об этом не говорил.
блять!

— нет, — локтями облокачиваюсь на стойку ресепшена, внимательно вглядываясь в администратора. стягиваю с себя гуччи очки, недовольно зыркая глазками, — мы договаривались на люкс, — пауза, —  мне обещали люкс.
почти рычу на него, сил на улыбку совсем не имеется. не выспавшаяся, жутко голодная, так еще и обязанная стоять тут посреди холла лучшего отеля в атлантик-сити, как какая-то самая обычная девчушка, что приехала сюда на одну ночь, — все понятно?

китти уоррен не выглядит такой сладкой девочкой, какой обычно является на экране или же когда выполняет роль приятной игрушки. сейчас мне хочется только оказаться под горячим душем, смыть с себя пыль начала ремонтных работ в квартире и просто-напросто отдохнуть.
у меня есть полтора месяца отдыха между съемками, а три недели из них я должна провести здесь. ну что за блять.

администратор, наконец, кивает и протягивает мне ключи.

мне нравится, как этикетка люкса приятно греет кожу, а сам металл ключа отдает морозом и холодом. мне нравится, что там используется сталь, а не обычный материал, как с другими. — персоны вип обслуживаются иначе с самого начала и до самого конца, — я напоминаю ему об этом всем своим видом, чтобы больше не смел забывать, и решительно двигаюсь к лифту, чтобы подняться на тринадцатый этаж.
тринадцать — мое любимое число, потому что для многих является пугающим.
я считаю, что подобно мне самой, тринадцать провоцирует на что-то. а значит, что идеально подходит мне.

фигура сбоку кажется слишком знакомой.
я приспускаю снова очки и немного разворачиваюсь вправо, пытаясь тщательнее вглядеться. щурюсь. кого же ты мне напоминаешь?..
требуется около десяти секунд и щелчка приехавшего лифта, чтобы понять, что передо мной стоит сам билли миллер.
билли миллер, лицо которого последнего раз попадалось мне на глаза пять лет назад, и более — мы не пересекались.
билли миллер, встреча с которым оставила на папочкиной физиономии внушительного размера синяк, а у меня в душе — веру во что-то стоящее.

я все еще помню, как он долго вглядывается в мое лицо, чтобы понять, нравится мне происходящее или нет, и когда до него доходит, что уоррен-старший тот еще пидорас, заступается. в своеобразной манере и больше ни разу со мной не встречаясь, попадает в черный список бенджамина-крутого-режиссера-уоррена, и в белый — мой собственный.

я так и не узнала, были ли у него после проблемы или все закончилось нормально, продолжилась ли его карьера, или батя сделал все, чтобы ее испортить, но теплые воспоминания о той встрече пронесла до сих пор.

многие считают китти уоррен злопамятной сукой, но при этом не думают, что с такой же страстной любовью к деталям я запоминаю и хорошие поступки в свой адрес. я помню билли и даже хочу развернуться и пойти за ним, но останавливаюсь на месте, потому что не могу понять: а что он тут делает?

билли-фотограф почему-то не был в компании прекрасных дам, которых нужно было запечатлеть на фоне прекрасных пейзажей. и вообще проскочил мимо как-то слишком быстро, резво и резко, непохожий на посетителя этого места или же какого-то важного бизнес-клиента.
я внимательно всматриваюсь в удаляющуюся спину миллера, пожимаю плечами, складывая в маленький кармашек заметку 'узнать, чем он тут занимается', и поднимаюсь наверх, позвякивая ключами. хорошо быть популярной актрисой, которая может дать отелю рекламу своим в нем пребыванием. особенно это хорошо, когда в новой квартирке при твоем переезде делается ремонт, и податься просто-напросто некуда больше.

не говорить же всем, что сладкой на мордашку мисс уоррен просто не у кого переночевать и не у кого жить, потому что все возможные варианты сводятся к обычному человеческому желанию ее поиметь.

дверь номера закрывается. билли остается внизу.

билли остается внизу всю первую неделю моего там нахождения. я пару раз ловлю его в ресторане, когда прихожу ужинать, и узнаю через знакомых, что он местный шеф-повар.
на следующей неделе я узнаю, что у миллера есть небольшие (или же очень большие) проблемы с долгами, невыплата которых грозится повторением его поступка с моим стариком пять лет назад в лучшем случае. пару раз у порога отеля вьется неприятной внешности мужчина, систематически интересуясь, а где находится билли миллер, и мне приходится судорожно начать думать, чем бы можно было ему помочь.
последнюю неделю пребывания там я несколько раз почти решаюсь подойти к нему и спросить, могу ли что-нибудь для него сделать, но в итоге трусливо молча ретируюсь, не признаваясь, что вообще его узнаю.

ретируюсь, передавая плотный конверт знакомому-владельцу — бородатому мистеру генриху — который, улыбаясь, обещает билли его отдать.
целую старика в щеку, приобнимаю и ухожу.

к конверту идет внутри маленькая записка
'уоррен всегда платят по своим долгам'.

может, потому что они предпочитают ланнистеров старкам?
по крайней мере, я.

с той поры проходит месяц. я не знаю, что происходит с билли, но старик генри отписывается, что все сделал по высшему разряду. не знаю, какой разряд для него соответствует этим словам, но рассчитываю на то, что деньги, все же, до миллера дошли в том же размере, в каком были переданы.

но я отвлекаюсь от мыслей о нем, когда на телефон поступает звонок:
— китти кэт, соскучилась?
по моему телу пробегает холодок, и я за секунду превращаюсь в десятилетнего ребенка, который не способен сказать 'нет'. мне не страшен ад, потому что я знаю, каково его лицо. ад для китти уоррен выглядит как ее отец, и мне приходится вцепиться пальцами в покрывало, чтобы не закричать.
— почему же молчишь?
я хочу сказать ему, что молчу, потому что мне страшно. а еще потому, что невообразимо сильно снова захотелось затянуться и втянуться. снюхать белый порошок со стола, запить это все виски, проснуться где-нибудь с кем-нибудь и начать заново.
я говорю:
— не звони мне.
и сбрасываю трубку.

звонок повторяется.
я отбрасываю от себя телефон и опускаюсь на пол, слушая бесконечную трель мобильного. заново. заново. заново.
меня всю трясет, потому что я начинаю бояться: а если он окажется за дверью? что если он знает, где я? что если, он приедет или уже приехал? что он со мной сделает?

отец не бил меня. но лучше бы бил.

на двенадцатом звонке кто-то стучится в дверь.
пиздец.
я боюсь ее открывать.

all the lights couldn't put out the dark runnin' through my heart

lights up and they know who you are, know who you are
do you know who you are?
я помню, как замечаю эвелин первый раз, стоило нам оказаться на каком-то пафосном мероприятии. китти кэт, которая была самой интересной игрушкой для всех богатых мужчин в этот вечер, и эви пирс — бессменная королева и та самая жена билли джея.
еще тогда я сходу поняла, кто в их семье на самом деле главный, и кто решает, что будет дальше.
эви подыгрывает своему мужу, создавая видимость существования каких-то чувств, но сама, на деле, управляет им.
my girl.
в эту же минуту я знала, что мы с ней сойдемся вовеки веков.

эвелин была не просто богатенькой девочкой с крутым нравом. она была умной, начитанной, находчивой и способной на великие свершения. эвелин мастерски всеми манипулировала, а мне, каким-то таинственным образом, позволила стоять подле и наблюдать за этим.
я бы сказала, что пирс влекома своим интеллектом.
что о себе — это всего лишь инстинкты.
инстинкты, которые мне помог изначально пробудить в себе отец.

я пытаюсь набрать как можно больше воздуха, потому что это все мне несвойственно. потому что я должна сиять посреди зала, привлекая к себе всеобщее внимание, заставляя женщин ломать себе руки и злобно оглядывать меня с головы до ног. я должна уйти с каким-нибудь внушительного размера чужим мужчиной, позволить ему провести со мной вечер и после — игриво улыбаясь — не позволить провести ночь.
почувствовать, как он начинает злиться, а потом пообещать, что обязательно что-то случится дальше, главное помнить — с чего все началось.

но я исчезаю с мероприятия. исчезаю, сама схватив эви и поддавшись какому-то глупому порыву.
я не хочу подчиняться привычным правилам? не хочу в очередной раз играть роль китти уоррен? я, честно признаться, даже не помню, какой была кэтрин, потому что китти, кажется, вытравила ее с потрохами, как люди выводят клопов из своих несчастных убогих квартир.
осталось только выжженное поле и ничего больше. на этом поле выросла будущая звезда по имени китти.

она ведет escalade не то, чтобы мастерски, но точно так же, как ведет все остальное в своей жизни — с лицом специалиста и способного решить любую проблему знающего человека. я откидываюсь на кожаную спинку сиденья, смеюсь, когда она переключает кантри, но не признаюсь, что на деле — всегда любила музыку ее пердуна-муженька, потому что есть какая-то щемящая теплота в этих немного странных и стареньких песнях под гитару. да и что уж греха таить, сам билли джей был вполне приятным старичком, пусть и не моего формата.

оно и к лучшему. правда, эв?

в какой-то момент на кончике языке образуется вопрос 'нахуй он тебе нужен, пирс?' он образуется, но не произносится вслух, потому что я открываю окно и позволяю шуму ветра перебить все звуки, что доносятся из автомобиля. мне не хочется говорить: что-то внутри усиленно отстукивает обратный отсчет, пока я пытаюсь понять, до чего именно.

дорогому бенни уоррену не добраться до меня. а даже если добраться, я не должна оправдываться.

« извини, пап, я не смогла ».

в прошлый раз он больно схватил меня за локоть и очень доходчиво объяснил: китти уоррен может все. особенно, если это связано с тем, чтобы получить новую роль. китти может прогибаться, раздвигать коленки, улыбаться, когда тошнит, и класть на язык пластинки, которые предлагают. « делай, как тебе велено » до сих пор отпечатывается внутри.

мысли о нем отпускают, только когда мы заходим внутрь дома пирс. на секунду я останавливаюсь, оглядывая роскошь вокруг себя, впитывая ее. мои апартаменты в беверли хиллз были просторными и современными, модными, я бы сказала, но это — это дух высшего класса, люкса и элитарности. мне нравится подобное.
я бы осталась здесь.

— я за тобой и в ад спущусь, — и иду вслед за эв.

первый глоток вина приятно прокатывается по горлу. я закрываю глаза, растягивая ощущение. пила ли я что-нибудь хуже этого за все года до? нет, конечно, отец бы не позволил, но сейчас, почему-то, я получаю больше удовольствия, чем когда-либо.
наверное, потому что от меня ничего не хотят.
ведь так, пирс?

я ставлю бокал на остров рядом, стягиваю с себя нещадный обруч, усыпанный дорогими камнями от d&g, задираю немного платье, чтобы было удобнее двигаться. бросаю на пол туфли, избавляясь от шпилек.

ты привела меня к себе домой, эвелин пирс.
я буду с тобой без масок.

— неа, — отказываюсь от ее тоста, делая шаг ближе, — за нас.

а потом я разворачиваюсь и взбираюсь на остров посреди кухни, вытягиваю вперед ноги, позволяю себе достать сигарету из сумки.
— ты когда-нибудь думала, кем бы была эвелин, не будь рядом с ней билли джея? — у меня глаза с прищуром. я не стараюсь ее зацепить, я стараюсь ее понять чуть больше, чем знаю сейчас, — будь она только с джонни армстронгом?
а потом, не позволяя ответить, продолжаю, — или не будь никого из них вовсе?

кем бы была китти уоррен без всех мужчин в ее жизни? без бенни, джошуа, фрэнки. без сменяющейся бесконечной череды лиц, фамилии которых можно было вспомнить, только заглянув в контактную книжку телефона.

— мне систематически хочется вообще забыть, кто я, и попробовать себя найти, — насколько убого и жалко я звучу сейчас для тебя, эв? — тебе - нет?

еще глоток. еще одна попытка не лгать человеку, который тебе стал неожиданно дорог. я так много сменила лиц за последние пару лет, что не хочу терять того, с кем не приходится лгать.
слышишь меня, пирс?
я не хочу тебя терять.

Китти сталкивает с себя Лина, надеясь, что съебется тот быстро. Ведет плечами, когда он спрашивает, что она хочет. Отмахивается, когда тянется, чтобы поцеловать. Единственное, что Китти хочет, чтобы позорного напоминания об ошибке здесь не находилось, но отдавать приказ как-то не позволяет совесть.
Даже с ней так никто не поступал.

Правда через десять минут, Кэтрин Уоррен, невинно улыбаясь во все тридцать два, указывает изящным пальцем на дверь. Он исчезает.

Чувство грязи и полнейшего фиаско — нет.

Она идет в душ, чтобы смыть с себя чужие следы. Трет мочалкой опять нещадно, обжигается кипящей водой. Китти пытается понять, почему на душе так паскудно и гадко. Ничего нового она не сделала, никому ничего толком не обещала.
У него жена. У нее кто-то другой. Все честно, разве же нет?

В последние шесть месяцев, ее не касался больше никто.
Оказывается, к этому можно привыкнуть. Оказывается, потом ты не хочешь заново начинать.

Мокрая она падает на кровать. Темное пятно расползается по шелковой постели, она вряд ли сможет уже уснуть, но сна ни в одном глазу. Часы выбивают три часа ночи, Китти выбивает чечетку в своей голове перед дулом пистолета, потому что хуево хуево хуево, откуда оно берется же, блять?

Клубком уже не свернуться, влажные простыни мешают лежать. Долго трет переносицу, разгребает запутавшиеся белесые пряди, медленно встает. Скорее всего, завтра утром она получит простуду и головную боль, но сейчас ей хочется, очень хочется, заткнуть собственное нутро. Сначала ей плохо от матери — она пытается забыться в Холере, находит его в объятиях жены — ищет другие способы для забытья.
Теперь ей нужно отвлечься снова. Бесконечный круг, который окружает ее.

Китти Уоррен просто конченая наркоманка, и одну зависимость она заменяет другой.

Лед очень приятно шипит в стакане с виски.

Она пьет раз, но ничего не чувствует, кроме как того, как напиток опускается в напрочь пустой желудок. Пьет два, делая маленький глоток за глотком, но опять не испытывает эффекта. Китти так злится на себя, что кусает губы до крови — ещё ей не хватало тут на двадцать четвертом году жизни проникнуться отвращением к собственной персоне, потому что Холер уйдет, а жить как-нибудь надо будет дальше и без него.

Он уйдет.

Уоррен внимательно смотрит на отражение в гранях.
Он уйдет, и если она поддастся, отстроить себя будет уже невозможно. Не получится вернуться к безразличному состоянию. Не получится соглашаться на роли, мило раздвигая ноги. Не получится построить из себя чистую невинную дуру, что вдруг решила закодироваться — на грусть всем режиссерам, продюсерам и сценаристам.

Китти сейчас под протекцией. Театрально может закатывать глаза, говоря, что временно это непозволительная для неё близость, но от сознания, что сейчас она отдалась просто так...Просто так.
Просто чтобы разозлить Холера, если он узнаёт об этом. Или просто потому, что ей всегда нравился секс, и если уж наркотики вне зоны доступа, а алкоголь не помогает, можно было  прибегнуть к нему. Никакой трезвости — вот, что из себя представляет Китти.
А ещё страх. Один большой страх.

Кит Кэт слышит, как бьется колокол в голове по себе.
Ее начинает тошнить.

Переминается с ноги на ногу — стоит босая на холодном кафельном полу в красивый рисунок — пальцами выбивает дрожь на мраморном острове посреди кухни. Неважно, что квартира маленькая и Китти здесь почти не живет. Неважно, что такое убранство ей вообще-то теперь не по карману, Уоррен все равно обустраивает все со вкусом и стилем. И очень дорого. Потому что это её дом.

И здесь бывал только Холер.
И ебаный сраный никому не нужный Лин. А она даже не кончила.

Третий стакан виски в нее уже не идет.

Когда часы показывают 4.17 a.m., а ее хватает только на беспорядочные перелистывания каналов на экране телевизора, который последний раз включали, дай бог, пару месяцев назад, Китти понимает, что ее настигли большие проблемы. Они настигли ее, когда она выпила успокоительное (после вискаря это было крайне хуевой идеей — теперь тошнило и физически тоже), и не почувствовала никакого ебучего успокоения. В суд бы на них подать.
Ей не было ни похуй, ни все равно, ни хоть немножко-немножечко безразлично.
Ей было блевотно.

Китти впервые в жизни чувствует, что изменила. И правило: око за окно, зуб за зуб — не сработало нихуя.

Кто-то стучит в дверь. Она поднимает голову, пытаясь понять, кого принесло. Холера? Боже упаси, у него же семейный день. Лин? Тем более не откроет.
Стук нарастает, дверь начинает биться, и Китти медленно опускает стакан на стол, пытаясь заставить себя хотя бы встать. Первая мысль, которая сначала кажется дикой, претворяется в жизнь.

> Как ты будешь смотреть ему в глаза?

Уоррен думает нет. Пожалуйста, нет. Не сейчас и не завтра, желательно куда позже, когда я успокоюсь и приведу мысли с собой в порядок. Когда уйдут все следы.
Когда мне не будет стыдно.
Когда я снова вспомню, что зла на тебя, что ты лгал мне все это время и —.

И когда дверь снова с грохотом не поддается, Китти срывается с места, идя к ней. К нему. Каждый шаг дается так тяжело, будто бы движется на гильотину.

Я ничего ему не должна.

Один брошенный взгляд на зеркало в коридоре ей говорит: грязь нихуя не смылась.

Она открывает дверь, поворачивая замок трижды в правую сторону. Китти делает один шаг назад, но не пропускает его внутрь, стоя на пороге прямо напротив.
Вот и сам Дэниэл Холер.
С синяками от недосыпа под глазами, пустыми руками, сжимающими исключительно ключи от машины, и каким-то очень странным, очень, мать вашу, странным взглядом. Уоррен сглатывает, отступая снова назад.

— Что?.., — пауза, — Ты здесь забыл? — фраза удается не с первого раза, приходится перевести дух. Китти стоит, в футболке и шортах, с растрепанными все еще влажными волосами и потерянностью в себе. Китти не понимает, что в нем изменилось, почему он приехал (в голове картина его губ, скользящих по жене), и тем более — в это время.
— Ты перепутал дни? 4 утра, Холер, — она пытается ворчать, чтобы ворчанием скрыть переживание и подрагивающий иногда голос, —  все нормальные люди спят.

Дэнни не спит.
Дэнни давно дружит с бессонницей, пытаясь ее подчинить.

Кит Кэт позволяет ему самому закрыть дверь, разворачивается, направляясь обратно в гостиную. — Ты из-за моих звонков? — она пытается себя разозлить, — забей. У меня сломался ноготь, я хотела спросить, к кому ходит на маникюр Александра, — Китти опускается на кресло, лениво закидывая ноги на подлокотник, смотрит на яркие картинки, бликами мерцающие на экране, — а то днем с огнём нормального мастера у вас в Атлантик-сити не сыщешь.
Закусывает губу, пальцами цепляет свой волос.

Уоррен говорит себе не оборачиваться и не смотреть.
Уоррен чувствует, как на неё накатывает злость.

В воздухе зависает вопрос:
Почему ты сюда пришёл?

Китти знает, что он поймёт. От этого все ещё очень хочется убежать.
А ещё хочется прикоснуться к нему, заплакать, рассказать все про мать. Впрочем.. — Тебе есть что сказать?

элизабет уэстбрук не была той частью моей жизни, в которой я пребывала всегда. мы не созванивались, почти не списывались, мало пересекались. я существовала на съемочных площадках, пошлых афтепати и чужих хуях. что делала лиз в это время, честно признаться, узнавать мне не приходилось.

наши жизни двигались параллельно друг другу, не пересекаясь. им не приходилось. единственное, что нас связывало по факту — университет, в который обе не то, чтобы горели ходить.
но если копнуть глубже, нас связывало что-то еще. это 'еще' было почти эфемерным: так кошка выбирает себе хозяина, просто влекомая за ним.

— ты бы сделала? — мне приходится сдержать смех, чтобы не засмеяться. самоубийство в режиме онлайн... насколько человеку отчаянно не хватает адреналина в крови, чтобы просить об этом?
я могла бы рассказать лиз о том, как много зрелищ видела в течение своей жизни. как много раз была тем, кто их и устраивал. как часто приходилось сидела на подмостках, не смея отвести взгляд.
— просто самоубийство — не то, на что мне бы хотелось смотреть, — это правда. я позволяю себе говорить то, что возможно ей не хочется слышать, потому что, во-первых, я накурилась, и мне нравится ощущение легкости своего тела. а во-вторых, она объебана, и не думаю, что полезет начищать мне лицо.
лиз предпочтет правду даже самой сладкой лжи.

это же ведь поэтому ее тело украшают шрамы.

кто-то считает, что они — признак слабости, и их стоило бы скрывать.
я смотрю на свои руки, где когда-то красовались кровоподтеки и синяки от мии, что так любила больно бить меня, заперев в туалете школы. я их прятала.
я прятала свое тело, тщательно маскировала даже небольшие пятна, тратила уйму тонального средства, потому что мне нужно было играть, и играть стало смыслом жизни, которое так сильно въелось мне в кожу, что даже сдери ее с меня — оно останется под.

лиз не должна была делать этого.

мне нравилось, насколько предельно честной она была. существование не на грани, а в этой грани.
без оборотов. границ. попыток соответствовать тому, что другие о тебе думают.
— тебе бы стоило пробить ему голову на эту просьбу, — мои губы изгибаются в ухмылке, — не одной же умирать.

и почему-то сказанная эта фраза дергает меня, как будто в ней было что-то еще. еще — гораздо более глубокое, нежели то, что изначально закладывалось.
я медленно выдыхаю, а после также медленно делаю вдох. что-то в этом было, и это не эффект от травы, черт побери.
не одной же умирать.

(а я была бы готова умереть сейчас?)

она говорит дальше. говорит, и как по накатанной — ком увеличивается, вот-вот случится лавина, и снегом снесет все, что так отчаянно строилось, что помогало держать себя в мнимых руках. уэстбрук говорит, набирает обороты, а потом резко выдыхает. потухает.
комета сгорает, и вот он — ее хвост. стоит только протянуть руку, чтобы схватиться за него и потянуть на себя.
и я протягиваю.
второй раз за вечер я тяну свои пальцы к ней, прикасаюсь к плечам и крепко ее держу.

необязательно гореть в эту минуту. мы горим внутри себя на перманентной основе, да, лиз?

за что ты так себя ненавидишь?

я смотрю на нее и не могу думать больше ни о чем. смотрю, как ее глаза, такие большие и яркие, смотрят то вверх, то вниз; как пальцы впиваются в собственные ладони, как подрагивают плечи и зубы закусывают губу.
как ты можешь себя ненавидеть?
— скажи мне, — получается так странно, что на секунду я ежусь от ветра и того, что говорю, — чем эта эл обидела тебя?

господи, я спрашиваю у самой эл, чем она обидела себя.
(я никогда не задавала этот вопрос себе)
(а чем ты себя обидела, китти? чем?)
(ответ будет не из приятных. если он еще будет)

[float=left][/float] — она настолько противна тебе и омерзительна, что ты хочешь ее убить, — рука все еще крепко держит ее плечо, — настолько злит тебя, что ты не можешь ее принять.
я тоже не могу.
— почему? почему тушить окурки о собственную кожу легче, чем смотреть на свое отражение? ты разочаровала себя? или подвела?
я хочу, чтобы она сказала мне, почему. хочу, чтобы она выпустила из себя то, что так сильно гнетет ее внутри. мы две побитые псины, лежим тут на скамейке в старом парке, никому не нужные (гиперболизированно), никого не трогающие (почти). мы хотим быть понятыми.
мы хотим сказать вслух все то, что подавляем в себе каждый день.

если эл позволила себе быть такой честной со мной, я тоже должна.

— иногда я смотрюсь в зеркало, и там нет меня, — пауза, — и китти — это не я, — нет, это не шизофрения, — нет меня, понимаешь? как будто я смотрю на другую девушку, которая всегда должна выглядеть холено и красиво. должна чувствовать, чего бы от нее хотелось другим.

почему я возвращаюсь в университет и на эти глупые вечеринки?
потому что я могу быть собой. вот, блять, почему.

— она четко держит свою планку, и от нее не отступает, а последние отношения, которые ей казались искренними, закончились тем, — мне приходится отвернуться, чтобы не видеть ее и не показать, как это, сука, все-таки задевает, — что ее муж оказался пидором.
йухууууу, блять!

[float=right][/float] я откидываюсь, вытягиваю ноги, разглаживаю складки на коротенькой юбке.
— живешь с человеком полтора года, а он тебя променивает на другого, — пожимаю плечами.
— я не могу ненавидеть свое отражение, потому что оно обеспечивает мне жизнь. сильно хуево звучит, да? — мне двадцать три года, и товаром я была всегда.
не то, чтобы иногда это не терзало. или не хотелось все поменять. но какой смысл бежать от того, кем ты уже являешься?
китти уоррен — красивая актриса, что умеет договариваться разными способами и обладает совершенно различными талантами.
я могу показать их все.

я смотрю на него не мигая.
это все фарс и сюр. какая-то глупая постановка не сильно далекого режиссера. вот-вот вылезут из стен камеры, в коридоре появится съемочная группа, они похлопают меня по плечу и скажут, что я отлично справилась. « китти уоррен однажды обязательно возьмёт оскар. и эмми. и глобус. и что-нибудь ещё. »
я считаю секунду за секундой, но никакого движения не происходит. его светлые глаза фокусируются на моем лице. он продолжает говорить, но его слова скрываются в толще воды.
я не слышу.
не слышу.
не слышу.

у него тоже есть пистолет. это все, что нужно знать.

я делаю шумный вдох. следом шумный выдох. возьми себя в руки, уоррен, хватит позориться, черт побери. мне приходится уколоть саму себя больно за руку, чтобы заставить как-то мозг функционировать. последние новости: мы в коридоре роскошного здания, нас ждут люди в зале, нам нужно забрать оружие и картины, и парень напротив меня совсем не ебет о том, что я нихрена не в курсе. класс, завались, заебись, блять.
если бы мне сейчас не нужно было играть очень важную высокомерную особу, что срет даже аристократичным образом, то я бы выругалась вслух. но придется молчать.

— а я должна была? — его вопрос вызывает нервный смех, я улыбаюсь, но вряд ли улыбку можно назвать искренней. истеричной? пожалуйста. открытой? не то чтобы очень. так значит, это у них работа на постоянной основе.
и актрис они тоже меняют часто.
если я спрошу, сколько было до меня, он не посчитает вопрос слишком некорректным? в конце концов, обычно спрашивают такое в постели. ну и мужчины. женщины, чаще всего, о подобном наводят справки заранее, только я вот феерически проебалась.
умница, китти.
заебись, китти.
ты сделала все самым лучшим образом, не спросив у даниэля, что же, блять, именно означают эти непредвиденные гребаные обстоятельства.
шаг назад, чтобы увеличить расстояние. находиться в таком близком коннекте меня напрягает, зная, что он может скрывать в кармане своих брюк или же со спины за ремнем. кто знает, как теперь все кончится? и почему мне никто ничего не сказал?
как я вообще могла на подобное согласиться?

он говорит про деньги. мою брови взлетают вверх как-то сами по себе, не успевая даже за считыванием информации мозгом. ах, значит, моя судьба и мое психическое состояние должно исправиться просто небольшой моральной компенсацией? да даже если большой, я не хочу.
я не хочу в этом участвовать. я не должна была в этом участвовать.

какого, блять, хуя, даниэль? я убью тебя, и мне никакое оружие для этого не потребуется.

— ты издеваешься? куда мне идти? на смерть? — о боже, я, конечно, тоже блондинка, но что-то в моей голове все-таки имеется. насчет него начинаю очень сильно сомневаться, — я тебе не анна болейн и не мать тереза, чтобы себя в жертву приносить и на гильотину высокомерно подниматься, ясно?
выходит грубо.
выходит резко.
выходит совсем не так нежно и ласково, как китти уоррен себя позиционирует. « китти кэт поможет вам добиться самых лучших результатов, для чего бы вы ее ни наняли ». упс, вышла ошибка.
в следующий раз я буду указывать во всех контрактах и устных договоренностях, что если вы каким-то чудесным или околочудесным образом связаны с криминалом, то, пожалуйста, проследуйте в направлении мужского детородного органа и не нужно связываться со мной.

когда его рука берет мою, а после медленно движется вверх, до плеча, мир резко продолжает нестись дальше. как будто фильм сняли с паузы. актрисе нужно дальше играть.
блять.
актрисе нужно играть.

— я.. — сначала хочется сказать, что солнце ему не светит. или что место под ним ему в жизни не найти. или, что я просто-напросто никакое не солнце, разве что сожгу здесь все нахуй, но я сглатываю, внимательно смотрю на него и понимаю, что некуда деваться с подводной лодки. некуда.
выть хочется невыносимо, господи.
— я не понимаю, — пауза, — каким образом вообще, — пауза, — здесь я.

выдыхаю снова. но уже от него не дергаюсь и не отхожу. мы продолжаем стоять, и он задает мне глупый вопрос, кто такая я. черт побери, он серьезно не в курсе?
кто же китти уоррен? ох, даже не знаю, с чего бы начать.
— актриса, самиэль, я актриса, — мой тон меняется с недовольного и полного претензий на более миролюбивый. страх выползает снова наружу, но становится не в истерической форме, а молчаливой, почти спокойной. да, мне страшно. да, это какой-то пиздец, на который я не подписывалась, но из этого же есть выход, правильно?
он должен быть.
— ты мог меня видеть на экране в кино, лицезреть в рекламе, да даже несчастных фотосессиях для брендов, — а еще на афтепати, самых люксовых и роскошных вечеринках и.. а, черт с ним, долго придется продолжать, — и вот в таких махинациях с, как ты говоришь, мерами предосторожности я не участвовала ни разу до этого.

с языка почти срывается каверзное: « в отличие от тебя. может, преподашь мне урок? », но я прикусываю его, потому что флиртовать от стресса — это будет совсем смешно. (нет)

мы смотрим друг на друга, и я пытаюсь найти ответ.

— я не хочу туда, — точный выверенный тон, — мне даже мысль о том, чтобы садиться за один стол с ними... с вами, — не объяснять же ему, что я пиздецки боюсь оружия? — отвратительна.
— скажи, что меня тошнит, — у меня настолько умоляющее лицо, что он должен сдаться. все сдаются! — что мне поплохело, что паста была ужасная... — я опираюсь на его грудь двумя ладонями, сокращая расстояние, — заберите все деньги, я выплачу штраф за то, что ушла, — уверенно киваю головой, закусываю губу, потому что нервничаю, — но пожалуйста, пожалуйста, не заставляй меня туда вернуться.

мужчины сдаются каждый раз, когда китти уоррен прикасается к ним и смотрит в глаза. это закон, который по своей силе может сравниться с законом тяготения или гравитации. не может быть другого выхода из ситуации, когда сама китти кэт так нежно опирается на тебя, просит помощи и вся такая зависимая, искренняя и просящая.
он высокий, а я маленькая и хрупкая.
он сильный, а я такая по-женски слабая.
неужели можно поступить так жестоко с этой маленькой девочкой? у которой руки трясутся, глаза на мокром месте и полная мольба на лице.

нет, сэмми, я заставлю тебя сдаться.
ты уберешь ебучий пистолет от меня и уйдешь, а я спокойно вернусь домой и вздерну даниэля до его полусмерти.

мне нравится план в голове, но я не выдаю своего истинного желания. снизу вверх смотрит испугавшаяся девочка (и это даже не было ложью), и эта девочка не привыкла слышать от мужчин нет.
всегда всё было связано с да.
даже отец говорил мне да. недовольно пыхтя, дергаясь, резко и больно хватая за руки, он выполнял все мои капризы, потому что ни один фильм не окупался для него так, как сумела дочь за пару лет своего существования.
я врала и играла.
смеялась и плакала.
любила и ненавидела.
щелчок пальцами — и китти начинает выдавать запрошенное, как банкомат выплевывает из себя свеженькие хрустящие купюры по запросу с карточки. свести свою же сущность до жалкого автомата по выдаче денег — вот, кто такая на самом деле китти уоррен, только вместо банкнот — эмоции. нефильтрованные и остро бьющие в грудь.
спорим, сэмми, тебе понравится?

я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не нависнуть сильнее. мы пока малознакомы (надеюсь, больше и не будем), а потому не могу себе этого позволить. вот была бы вторая встреча или третья... сюжет бы переигрался, но в данный момент — этот момент — я поддаюсь назад. даю немного пространства канвальду, позволяю ему сделать решение, иллюзию которого только что создала.
все будет по-моему.
я уйду.
и легче это будет сделать с ним, чем с его напарником, потому что тот явно будет требовать все пароли и явки, обязательные после встречи или, что ещё хуже, сиюминутное продолжение.
все, что я могла ему гарантировать — это всунуть вилку по основание в бедро.

сэм выглядит адекватнее. в жену стоило играть с ним. очередной прокол от китти кэт.

в какую-то секунду голос за стеной становится громче. я слышу, как доносится оттуда:
— о нет, о какой ревности вы говорите, — и понимаю, что речь, кажется, идёт обо мне и том, как я вывела с собой канвальда в коридор. блять, лучше бы играла неверную любовницу, это и то было бы куда ближе к правде.

— мне пора уходить.
китти всегда получает желаемое. сейчас я хочу свалить.

[float=right][/float]

старыми ранами ноющая боль снова проходится по телу. я дергаю дверную ручку, готовясь увидеть там его лицо. как он посмотрит на меня, высокомерно и холодно, как по-хозяйски потреплет по плечу и отодвинет, чтобы пройти внутрь.
я знаю, в каком темпе он будет выхаживать по квартире, знаю, как развалится на моем кресле. у него найдется сто способов за минуту сказать мне обидные вещи и сверху еще один, чтобы выбить страйк.
я дергаю ручку, молясь увидеть там не его.
кого угодно, но только бы не его.

глаза билли миллера как-то резко вгрызаются в память.

я поддаюсь назад, не ожидая с ним встретиться. билли. миллер. под моей дверью.  смотрит внимательно и что-то пытается сказать. мне настолько хуево, я настолько все ещё нахожусь в своём страхе, что облегчение наступает плавно и медленно, не позволяя вслушаться в то, что он говорит.
наверное, я выгляжу отвратительно, если он так на меня смотрит.
наверное, что-то блять не так, если он потерялся.

тыльной стороной ладони вытираю слёзы. господи, я плакала! от паники! какой кошмар.
заправляю прядь волос за ухо — автоматическая реакция на чье-то появление. китти уоррен - хорошая актриса — она не может позволить себе выглядеть плохо. переминаюсь с ноги на ногу, пытаюсь осознать, что он произносит сейчас:
спасибо. я верну долг. приятно свидеться. пока.

он отступает назад, исчезая за дверью, а я все продолжаю стоять.
наконец, что-то в мозг подает импульсы.

это что-то щелкает, как бы говоря, что все складывается не тем образом, что должно. это не отец. его нет. он не возвращается и не заберет меня отсюда, я не обязана делать то, что не хочу.
это просто билли, которого я видела последний раз... с месяц назад? и который хотел просто поблагодарить. господи, он собрался возвращать мне долг! как он меня нашел?
черт!
— билли, стой! — его фигура скрывается уже на лестничной площадке. я выбегаю за ним, чтобы его догнать. прости, чувак, я живу совсем не в тех люксовых апартаментах, как было раньше. мне приходится выбежать в тапочках, рвануться за ним и схватить за рукав.
мда уж, отличная выходит картина.
если в его глазах я выгляжу как пиздецки объебанная девушка, что не осознает происходящее, он будет практически прав.

— нет, ты вовремя, — смотрюсь словно бы истеричка. я знаю, прости. — н-не уходи, — мои пальцы все еще крепко держат его за кофту, чтобы он не дернулся пойти дальше вниз, — давай выпьем и поговорим?

это не то, чтобы вопрос. скорее утверждение, но сказанное в вежливой форме.
да, я вроде как интересуюсь твоим мнением и спрашиваю у тебя, не будешь ли ты против, но на самом деле — все решено. я должна хотя бы объяснить, почему выгляжу настолько уебищно. — это.. господи, долгая история. извини, что так тебя встретила, — немного щурюсь, прикрываю глаза, закусывая неловко губу.

и великие актрисы оказываются обычными девчонками за закрытыми дверями своих квартир. кто ж знал?
и клевые фотографы вдруг оказываются шеф-поварами в элитных отелях, кто тоже мог это знать?

я тяну его за собой, увлекая в квартиру китти уоррен в атлантик-сити: небольшую, скорее смахивающую на скромный гостиничный дом какой-нибудь кэрри брэдшоу, приятно пахнущий и совсем светлый. но не холодный.
я почти тут не живу, чаще всего — провожу время здесь, чтобы поспать и иногда забежать, дабы переодеться, когда возникает возможность. но даже ночи очень часто оказываются проведенными в других местах, с другими людьми и в совершенно чужих постелях.
если бы меня спросили, насколько родным был для меня этот дом, даже в процентах, вряд ли бы я смогла дать хоть приблизительный ответ.
вряд ли бы я вообще сказала, что это мой дом.

— чай или покрепче? — мы располагаемся на кухне за островом, слежу внимательно, чтобы миллер, все-таки, присел. завариваю чай, параллельно пытаясь выудить что-нибудь из холодильника. хреново, когда ты привыкаешь есть в ресторанах или сидеть на службе доставки, потому что сама, честно признаться, готовить вообще не умеешь. два сэндвича, пара конфет, фрукты. почти холостяцкий набор, выбирай — не хочу.
наконец, чашка чая опускается перед ним, бутылка вина достается из шкафа, рядом ставятся бокалы. тарелка сыров тоже оказывается нарезанной здесь.
я неплохо справляюсь, можно себя похвалить?

— не уходи. я умоюсь и вернусь, — сначала два пальца на свои глаза, после — на его. и исчезаю за дверью ванны, чтобы хоть как-нибудь привести свое взлохмаченное и будто бы убитое лицо в более или менее приличное состояние.
я собираю волосы в хвост, судорожно вспоминая билли, оставшегося на кухне.
казалось бы, вот я видела его в форме, чего снова удивляться? но я удивлялась. он стал брутальнее? серьезнее. умнее. на вид, по крайней мере. и приятнее.
внутри греет что-то теплое от мысли, что я и правда сумела ему помочь. и что он постарался меня найти, чтобы рассказать об этом.
ему ничего не мешало взять деньги и продолжить жить так, как ему бы хотелось, но он приложил усилия, чтобы встретиться со мной, пришел и — вот. сидит на кухне.
получается, я вернула ему должок?
надо будет, кстати, ему об этом сказать.

— мне не нужны твои деньги, — я выхожу из ванной, сделав высокий хвост, умывшись и подкрасив немного отекшие места консилером. теперь похожа на отголоски китти уоррен, которая сияет на телеэкранах, — поэтому отбрось идею с возвращением, окей?
по-хозяйски штопором вскрываю бутылку. еще более по-хозяйски наливаю нам с ним вино. видимо, чай был для вида, не знаю, зачем даже налила.
— ты мне тогда помог, — я абсолютно серьезно сажусь напротив него и говорю без шуток или улыбок, — и только сейчас мне представилась возможность как-то тебе за это отплатить.

кусочек сыра на шпажке плавно отправляется в рот.

— так что... — один глоток красного полусухого, — как дела?
если бы у невозмутимости было лицо, то она выбрала бы сто процентов лицо китти уоррен. только что сидеть в истерике, рыдать, вытирать слезы и умолять кого-то там сверху, чтобы это оказался не драгоценный папочка; разамзывать сопли и тушь по щекам, чуть ли не словить паническую атаку и напугать старого-доброго знакомого, чтобы через пять минут восседать на стуле с выражением 'ну ты что, у меня все пучком' и абсолютным кажущимся спокойствием.

на самом деле, сердце продолжает вырисовывать кульбит.
на самом деле, я знаю, что однажды он сюда приедет.
на самом деле, мне страшно пиздец. но думать об этом я буду завтра.