— подожди, ради этого я позову пару известных продюсеров, — я звучу смешно, но шучу на совсем несмешные темы. говорят, черный юмор родился на похоронах. я его не люблю.
не люблю, но слишком часто использую.

я могла бы сказать лиз, что в наше время из всего можно сделать хайп, и на каждой теме навариться. что смерть перестала быть смертью, как только ее поместили в социальные сети, люди перестали верить в нее. им кажется, что помереть — это просто выпасть со своей страницы в инстаграме или потерять пароль от аккаунта в твиттере или же фейсбуке.
смерть — это когда ты не можешь ни встать, ни сесть, ни пить, ни есть.
смерть — это когда кровать становится твоим лучшим другом.
смерть — когда над тобой несколько метров холодной земли. или же вокруг тебя стенки урны, потому что от тебя кроме угольков ничего и не осталось.

и нет никакого второго мира, ни чистилища, ни ада, ни рая, потому что все, что могло бы быть, мы пережили уже здесь.
каждому дается то, чего ему не хватило.

я верю, что ад и рай мы носим сами в себе.

ты сам решаешь, какой будет твоя жизнь. по крайней мере,  как на нее реагировать. и ты сам решаешь, как в итоге ее окрестить: была ли она той, что может служить примером для подражания, или же тебе хотелось поскорее из нее выйти. game over. you are loser. the end. лиз смотрела на меня, и я видела в ее глазах этот злосчастный конец игры, в который отчаянно не хотела верить.
потому что параллельно ему там блестело что-то еще.

что-то, не связанное ни со злостью, ни с ненавистью. что-то яркое и ослепительно блестящее. оно иногда мерцало и переливалось, но потом снова убегало и пряталось, будто бы не хотело, чтобы его кто-то посмел найти. элизабет скрывала себя от чужих взглядов, потому что не хотела, чтобы они ее разглядели и увидели нутро — потерянное и раненое, печальное и чуткое — но она хотела, чтобы дорогие люди увидели.

я считаюсь для тебя близкой, лиз?

между нами расстояние в метр. мне ничего не мешает подойти ближе. ничего не мешает взять ее за плечи, грубо встряхнуть и  сказать, что это все — бред. разве не так делают те, кто как будто бы знают лучше других, что жить надо во что бы то ни стало?
каждый сам должен принимать решение, стоит ему жить или нет.
но я не хочу терять лиз.

мне нравится говорить с ней, курить с ней, пить, танцевать, творить какую-то хрень. даже просто молча сидеть. даже просто проходить мимо друг друга в коридорах корпуса.
я не хочу, чтобы она умирала, потому что еще один хороший человек из моей жизни тогда уйдет, а я слишком большая эгоистка, чтобы на это так легко подписаться.

я слушаю ее про эту эл.
что-то внутри меня отбивает ритм, как будто бьет молотом по органам со всего размаху.

— нет.
я говорю нет сначала тихо, но потом оно выходит громче.
— нет.

нет. нет. нет. нет.
— это та эл, которую ты так не любишь? которая так всех разочаровала? а что о той эл, которую люблю я? что о той, которая защищает меня, даже когда я этого не вижу? о той, что на самом деле сочувствует и переживает? о той, что помогает? — сигарета тушится и бросается на холодную землю мимо урны. совесть не просыпается. совесть сосредоточена сейчас только на той самой эл.

— для меня эта эл сияет мириадами звезд в ночном небе, что если так? — это трава? возможно, — эта эл — смешная и острая, испуганная и резкая, — повторяю вслед за ней, юркаю в клатч за таблетками, достаю и позволяю себе одну. пиар-агент говорит, что мне пора с ними завязывать.
я думаю, что мне пора завязывать с ним.
— эта эл, боящаяся жить, но не боящаяся жизни, м? — все в вопросы, ответы на которые я не смогу найти. они в ней же ведь, черт побери тебя, уэстбрук. сидят глубоко в тебе, отказываются вылезать на поверхность, потому что тебе нравится, что они погребены. тебе нравится хоронить. нравится провожать. это дает тебе возможность снова страдать, блять, элизабет.

ты так давно отвыкла жить, что уже и не хочешь жить.

— а китти бьет сердца, ты права, как будто яйца на завтрак, — выдавливаю улыбку, словно бы кто-то нуждается в этих сердцах, — только ведь дело не в этом. не в них, не в любви, не в желании быть нужной.
я перевожу взгляд на телефон, куда приходят уведомления за уведомлением. меня потеряли. снова. как мило.
— в одну минуту что-то заставляет открывать шире глаза, элли, — переворачиваю мобильный экраном вниз, ногтями стучу по его чехлу, — my sweet elly, — выходит вкусно, когда произношу, — и понять, что ты сама из себя мало что представляешь. китти не умница, не талантливая актриса, не хорошая дочка, — голова опускается на спинку скамейки, — китти шалашовка не первой свежести, развращенная в детстве девчушка, битая своей сестрой в кабинке школьного туалета дура, сечешь?
пожимаю плечами.
становится холодно, блять.
— никогда не дававшая им отпор. слепо идущая следом. боящаяся отказать. боящаяся войти в немилость, стать непригодной, ненужной, равнодушной. поэтому что угодно вытерпеть, снести, принять, лишь бы они хотя бы иногда пытались увидеть меня.

таблетка дает тепло. мне становится легче.
глаза элли мутнеют. кажется, ей тоже.
пора домой. когда так чувствуешь себя, нужно домой. хуй знает, что будет потом. да и я потом не дозвонюсь до рикки, если начну блевать.
— поехали, я вызываю такси.

{ послушай меня, лиз.
если ты правда хочешь умереть так, как ты говоришь, я дам тебе свою руку, чтобы она нажала на курок пистолета. дам ее, чтобы завязала узел на веревке. дам ее, чтобы вскрыть упаковку с лезвиями для бритвы.
я дам тебе свои руки, чтобы они помогли тебе умереть, потому что я приму это, даже став соучастницей такого преступления.
мне хочется быть твоей подругой, лиз.
ты слышишь меня?
друзья и в беде, и в радости.
и в жизни, и смерти.
разве нет? }

— Веди себя хорошо, Китти.

Китти закатывает глаза, наносит свеженький лак на ногти и театрально дует на них, чтобы он быстрее засох. Жеманно улыбается, жеманно выталкивает мальчика, жеманно закрывает дверь. Выдыхает. Звонит дилеру, просит привезти пару пакетиков колес.
— Ты понимаешь, Рикки, они долбоёбы, — у Китти начинаются постепенно проблемы с наркотой, движутся все по нарастающей, но она пока еще об этом совсем не в курсе, — мне не вывезти с ними весь день.
Рикки что-то говорит, что ему пригрозили свернутой головой, если он посмеет появиться недалеко от площадки, — Ох боже, я тебя умоляю, кто тебя тронет? — у неё голос слаще меда или же малинового джема, умеет получать то, что хочет, — Я найду, кто всё пронесёт. Китти точно найдёт.

Уоррен слышит то тут, то там, что скоро к ним приедет какой-то невероятно важный консультант. Какой-то привлекательный, умный, немного заносчивый. Какой-то пропитанный аристократией и снобизмом. Уоррен искренне насрать вообще на то, как он выглядит, как говорит и как работает — лишь бы не ебал ее прекрасный мозг, и они точно смогут сойтись на всех остальных пунктах несчастного договора. Она услышала уже третий раз за день, как должна себя вести, как к нему обращаться и как не сметь! закатывать! глаза!
Как вы понимаете, Китти закатила глаза.

Она закатывала глаза каждый раз, пока удалялась в трейлер, чтобы либо достать беленький порошок, либо пластинку, либо таблетку. Косяк  позволяла курить себе прямо на площадке. Все вокруг тяжело вздыхали, иногда пытались вырвать его из рук, но что Уоррен неизменно хорошо играла — под кайфом или же без него — оставалось фактом. Неприятным, но... Кто вообще у них спрашивал?

Китти нравилась режиссеру. Очень нравилась. И парочке инвесторов тоже. Она это знала, а потому — заставляла страдать.
В конце концов, что не можешь получить, то хочешь больше всего. А что почти оказывается в руках, но каждый раз проплывает сквозь пальцы — тем более.

Мэттью Резнор, еще не появившись, уже ее заебал.

Китти распахивает дверь, выходя из трейлера на высоких тоненьких шпильках. Фигура новоиспеченной важной персоны (для нее же — нон грата) проплывает мимо. Она цепляется за нее взглядом, но не фокусируется, ее требуют сейчас же на одну из площадок.
Китти играет. Лжет каждую минуту, что здесь находится. Строит из себя пай-девочку, потом дурнушку, потом конченую суку — по-разному — что закажут и после щелкнут пальцами. Актрисы как шлюхи, — думает Уоррен, — только у вторых заказывают один лишь секс, с первых требуют гораздо больше.

Она уж знает это не понаслышке.

День проходит суматошно. Продюсеры пытаются поговорить с Резнором, не допускают его до Китти (« боятся, бедные, что откушу ему голову »), занимают ее съемками.
Уоррен терпеливо ждет вечера. Там все равно будет вечеринка. И потом все равно придется им где-нибудь да столкнуться. ЧЕм больше они от неё его уводят, тем больше ей хочется с ним пересечься. Посмотреть. Поговорить.
И обязательно повеселиться.
Кэтрин Уоррен любит, когда жизнь доставляет ей кайф.

Ближе к вечеру, рассматривая лиловое небо за окном, она оказывается недалеко от места пребывания сценаристов. Они текут вереницей, возмущаясь, что теперь какие-то сцены нужно переписывать. Гундят что-то себе под нос, какой невыносимый этот консультант, которого вообще неизвестно, на кой хрен позвали. Это же художественное произведение! Далекое от истории! Китти закусывает губы, чтобы не рассмеяться, но вежливо (как никогда!) им кивает, двигаясь навстречу и пробегая мимо. Поднимается выше — чувствует, что нужно куда-то туда.
Ей следовало переговорить еще с режиссером до того, как завтра будет сниматься следующая сцена. Задавать вопросы. Но Китти не находит Криса, от чего недовольно вздыхает и идет дальше.

Зажигалка привлекает ее внимание. Китти наклоняется, чтобы ее подобрать, хватает цепкими короткими ноготками светло-розового оттенка коробочку с причудливым и очень интересным узором — коллекционная и однозначно очень дорогая вещица. Уоррен знает, как выглядят хорошие вещи, потому что себя причисляет к одним из них.
Где-то вдалеке доносится голос.
Китти готова поставить тысячу баксов, что именно обладателю низкого  приятного тембра принадлежит эта красивая вещица, а потому она медленно, чтобы каблуки не стучали, движется вперед.

Кажется, это Резнор.
Уоррен буквально мурчит от удовольствия.

Когда ей первый раз говорят, что с ним нельзя связываться, Китти пожимает плечами и ведет рукой, мол, ей глубоко похуй и даже неинтересно. Когда ей повторяет это дважды, она кивает, но глаза смотрят внимательно и с прищуром. На третий раз Китти дает себе обещание, что не упустит возможность с ним хотя бы поговорить.
Желательно бы еще произвести впечатление.
Но Китти умеет его производить. Обычно даже лучше, чем требуется.

— Это не ваше? — она терпеливо дожидается, когда мужчина закончит разговор и отправит мобильный в задний карман брюк. Облокотившись о дверной проем, протягивает вещицу вперед. Китти специально сохраняет пока что между ними дистанцию, потому что сама не до конца знает, что за фрукт перед нею сейчас находится. Или же овощ. Или же, встречаясь с ним взглядами — его оказывается острым и резким, глубоким и готовым пронзить насквозь — какой перед ней дикий зверь.

Китти улыбается. Той самой обезоруживающей улыбкой. Аккуратно пальцами убирает волосы с лица.
Мэтт Резнор красивый.
Это уже хорошо.
Китти про себя ставит Резнору «лайк».

Китти ежится от криков молодых людей рядом. Они только вышли с концерта,  полны сил и энергии,  объебаны от души и, кажется, не собираются останавливаться. Ее глаза цепляются за их образ, и она сглатывает, потому что жутко завидует.
Господи,  как бы многое она отдала сейчас хотя бы за одну малюсенькую таблетку. Или за пластинку. Или за дорожку. Но ничего нет, Рикки давно светится в черном списке и сам отказывается брать от нее трубки, а она вроде как несколько месяцев как абсолютно чиста.
Нельзя так лажать.
Вот, что думает Китти, пока судорожно достает телефон из сумки и пытается сосредоточиться на нем.

Тинейджеры исчезают, и Уоррен выдыхает с облегчением. Заворачивает за угол, направляясь к какому-то бару, где была от силы пару раз. Недавно Лиз говорила, что ей там очень понравилось, и коктейли там делают неплохие. В дни, когда у Китти очень сильно чешутся руки, она идет пить. напропалую. отключается, и после уже желание сдает назад.

Рехаб выдался не таким тяжелым, как она думала.
Останавливаться и держать себя в руках позволял страх вернуться назад. Китти боялась не сколько наркотиков или же плохого внешнего вида — для нее куда страшнее было камбэкнуться снова к отцу и Фрэнки. Оказаться в браке с человеком, кто вечно изменяет и на деле не уважает тебя ни на йоту.
Про отца и говорить даже ничего не стоило.

Она заправляет прядь волос за ухо, выдыхает и открывает дверь.

Эти редкие дни, когда Китти Уоррен приходит выпить одна.

Стоило отметить, что обычно, домой при этом одна она не возвращалась. Китти талантливо улыбалась и метала глазами, чтобы привлечь внимание, но и это в последнее время почти не приходилось делать. Скандал сначала с разводом, после — с рехабом, вылезшей зависимостью от наркотиков и кучей сорванных выгодных проектов позволили ей стать куда более узнаваемой, чем раньше. Китти крутили на новостях о селебрити, комментировали каждый ее выход на улицу и подходили в магазинах или где еще. Ну почти.
Папарацци за ней все еще почти не следовали, но в век технологий, когда у каждого второго в руках новенький айфон, вряд ли кто-то реально в этих папарацци мог бы нуждаться.

Китти проходит к барной стойке, кладет на нее маленькую красивую сумочку от prada и оглядывает здание изнутри. Красиво, стильно и модно.
Неплохо.
В Атлантик-Сити не то, чтобы было много таких мест.
Она, в принципе, после яркого Лос-Анджелеса и такого движового Нью-Йорка относилась к городу немного неблагосклонно. Сочувственно. Жалостливо. Мол, маленький неудачный брат, который должен влачить свое существование на фоне клевых старших. Бывает.

Щелкает пальцами в надежде привлечь внимание бармена, о котором ей успели прислать уже не одно сообщение: и глаза у него такие красивые, и улыбка сияющая, и вообще, дословно: «такого только валить и трахать».  Заниматься этим Китти, ясное дело, не собиралась, но посмотреть на красавчика хотелось.

Правда, когда он оборачивается, она замолкает.
Блять.
Нет, даже не так, тут скорее просилось:
— Какого хуя? — Китти не может отвести своих глаз. Она наклоняется вперед, ближе к Джиму, с которым провела, на поверку, дней десять в сумме в обезьянниках и прочих местах не самого приятного порядка, куда ее утаскивали пьяную и обдолбанную. Это точно был Холливелл, она ни с кем не спутает самого занудного, вредного и упрямого полицейского в своей жизни.
Душкой, правда, он тоже был, но хрен она ему в таком признается.

Уоррен закрывает рукой рот, улыбается и разводит руками, в духе: чтооооо? Как такое вообще может быть?
И правда, блять, как такое вообще может быть?
— Холливел, ты серьезно? — Киткат забывает о телефоне, о клатче, у нее немного повышается голос, но это скорее от радости, чем для того, чтобы собрать вокруг толпу фанатов, — бар? И ты.. здесь?
Окей, жизнь становилась интереснее, а вечер — тем более. Детектив полиции, самый серьезный парень из всех, кого она когда-либо встречала. Приверженец правил, тот самый, что не раз помогал ей в Нью-Йорке и без конца ебал мозг с тем, чтобы она завязала с наркотиками, притонами и дилерами, которые вечно крутились в ее обществе.
Китти так много раз невинно тупила глаза при нем, так много раз делала вид, будто бы ей стыдно, и она точно больше никогда не будет, что, пожалуй, это становилось даже их своеобразной игрой.

Слава богу, без лишнего.

Но сейчас она в неверии качала головой и смеялась от того, какой же ебучий Атлантик-Сити маленький город, а весь мир, кажется, свелся до него. Потому что иначе объяснить концентрацию всех приятных и не очень людей в ее жизни, которых, как ей казалось, она оставила где-то там, было нельзя.
— Я думала, это у меня случилось феерическое падение, — ставит локти на стойку, наклоняясь к нему ближе, — но ты факапнулся, пожалуй, даже больше.
И улыбается.
Ох, как же Уоррен все-таки была рада видеть его здесь.

— Я чиста, — Китти пожимает плечами, будто бы это очевидный факт, который знал о ней каждый. Словно бы не она ловила пару передозов, вечно борщила, не отвечала за свои поступки. Не она оказывалась в незнакомых постелях, отелях, местах, просыпаясь и исчезая на следующее утро, забывая о всех этих людях уже к вечеру того же дня.
В какой-то момент своей жизни Уоррен настолько из нее выпала из-за наркотиков, что не помнила вообще ничего из того, что делала.
Смутно помнила очертания своей школы. Смутно помнила привычки бывшего мужа.
Смутно помнила, как было плохо.
Все перекрывали приходы, которые она так счастливо ловила, и сейчас... Сейчас нужно было как-то при этом жить.

— Так что, я, все-таки, сдержала свое обещание, — пальцами стучит по телефону, нервно отводя взгляд. Китти точно не помнила, когда впервые сказала об этом осознанно. Говорила ли она об этом Джиму, долго раздумывала ли над этим. Вся ее жизнь становилась аляпистыми пятнами какого-то неонового клипа, и в какой-то момент она открыла глаза.
Открыла и поняла, что ничего нет.
По крайней мере, никакой Кэтрин Уоррен уже не осталось.

И та очаровательная малышка Китти, что улыбалась счастливо с экранов, грозилась вступить в клуб «двадцати семи». Только ей не хотелось к ним.

— Ну так что с тобой? — скорее читай: какого хуя ты здесь?

шейд никогда не узнает, что его альбомы сохранены у меня в избранном в apple music. что я часто слышала о его присутствии на тех или иных афтепати, но всегда отказывалась идти, выдумывая на ходу причины, и максимально избегала любых пересечений, потому что было больно, странно и остро. потому что я и без того изрезана и изранена, чтобы еще раз идти на гильотину к нему.

шейд никогда не узнает, что сообщений было на самом деле в десять раз больше. что я отправляла их, но успевала удалить до того, как они становились прочитанными. что я исписывала заметки в словах о нем/ему, и что мне нравилось думать, как иногда он скучает по мне.

еще он не узнает, что я ненавидела это все. себя и отражение в зеркале. бежала от отца, потому что боялась его, как люди боятся самого дьявола.
я просто хотела, чтобы он гордился мной.
я просто думала, что тогда заставлю людей себя полюбить.

меня никто никогда не любил, шейд.
[indent] включая тебя.

мы делаем вид, будто бы просто между нами испорчены отношения. пожалуй, это могло бы сойти за чистую правду, не примешивайся сюда похоть, сродни животной, злоба, сродни сатанинской, страх, сродни человеческому. мы смешали друг в друге ядерный коктейль, который больше сойдет за водородную бомбу, что разрушила хиросиму.
я — твоя хиросима.
ты не видишь, сколько дыр ты оставил на мне?

ты не помнишь, сколько кровоподтеков я прятала от отца, чтобы спихнуть их на чьи-то другие руки?

каждый раз в полупьяном бреду, сжимая нежное горло, ты задавал мне одни и те же вопросы:
— сколько их было вчера, китти?
— как ты под ними выгибаешься, китти?
— ты с ними такая же податливая? послушная? как игрушка?

мне кажется, вы с отцом переоценивали мои старания. я играла невинных девочек, когда это требовалось, сексуально-настроенных, когда этого жаждали. но спала я далеко не с каждым как минимум потому, что не всегда они были готовы идти на это.
мне давали роли.
потому что я очень хорошо вру.
слышишь, уоррен, я очень хорошо вру. и делаю это лучше тебя.

опуститься на колени, чтобы сделать то, о чем ты просишь.
ты меня ненавидишь? хочешь? презираешь? жаждешь? мы стоим с тобой в ебаной клоаке из собственных желаний и мыслей, и я позволяю тебе делать это.
ты думаешь, потому что таковы привычки китти.
ты думаешь, что это все оттого, что я не могу иначе.
когда-нибудь птичка нашепчет тебе на ухо, что котенок вставал на колени потому, что сам этого хотел.
//
уйти из постели до того, как ты проснешься, и запереть дверь, чтобы тебя не увидели раздетым в моей постели.
надевать кофты с рукавом подлиннее и горлом повыше.
тратить на макияж чуть больше времени, чем требуется.
хотеть вернуться обратно. пиздецки хотеть обратно.
//
— мне не нравится, как шейд смотрит на тебя
— что ты имеешь в виду, пап? — вздрогнуть, но не подать виду. красить помаду на распахнутые пухлые губы, которым еще буквально вчера ночью обхватывала его член.
— как будто у него что-то к тебе есть, чего быть не должно.
— ты, конечно, помог мне стать более свободных взглядов, но неужели до такой степени?
это был первый раз, когда китти уоррен бросает вызов отцу.
//
« мне нужны твои руки »
« иногда я скучаю по той ванне так же сильно, как скучаю и по тебе »
« урод »
удалить. удалить. удалить. ты их не прочитаешь.
//
« ты же ебешься со всеми, китти, чем я хуже? »
//
тем, что я люблю тебя?

вдох. еще. и еще. резкий выдох. урод топчется по всему, что было, сводя вникуда воспоминания и старые раны. натягивает леску вокруг моих запястий, тянет, оставляя надрезы.
— ты прав, никогда не спала с теми, кто младше, — не моргая и не отводя взгляда.

критически осмотреть девиц, увидеть, как они мнутся. рядом с китти уоррен многие даже куда более красивые девушки теряются. потому что меня всегда учили одному — заставь всех признать, что ты лучше. и я оказывалась лучше. снова. и снова. и снова. каждый раз, как будто на автомате. стоило щелкнуть пальцами, улыбнуться, заглянуть в глаза — мужчина мой.
слышь, рыжая, ты рассчитываешь на перепихон в туалете? мечтаешь о том, как он трахнет, поставив раком тебя на унитазе? или как ты будешь заглатывать его хуй, двигаясь вперед-назад, чтобы он кончил и позволил тебе сфотаться после на память?
я сделаю все, чтобы этого не случилось.
бойся меня.
— я не ограничиваюсь продюсерами, — стыдиться перед этими? умоляю. шейд может сколько угодно пытаться от меня отвернуться и создать иллюзию равнодушия, но каждый раз, когда его глаза все-таки касаются меня — его торкает.
(ты знаешь, братец, оказывается у меня все хорошо складывается с музыкантами.
сложилось с одним.
правда он мне так и не перезвонил)

в какой-то момент я задумываюсь, не пересесть ли к марку. в какой-нибудь из вечеров после в очередной раз пьяный шейд спросит у своего друга ощущения от секса со мной и будет сравнивать их со своими. будет увлекательная беседа, а парни станут еще на один пункт ближе — на целую меня, которую успели разделить.
я бы предложила им секс втроем, если бы подобные вещи интриговали или заинтересовывали такую очаровательную персону как китти уоррен. но китти любит иметь одно внимание безраздельно, властвовать над ним, держать его в руках и на себе, а потом питаться, изгаляться и требовать еще.
но только с теми, кто нужен ей.
с теми, кого хочет.

шейда уоррена она искала долгие-долгие годы.

нашла.
чувства удовлетворения все еще нет.

он не реагирует на предложение поиграть «в никогда не», я хмыкаю носом, пальцами гуляя по краю стола. длинные нюдовые ногти, которые когда-то вырисовывали созвездия на спине брата, сейчас должны держаться от него максимально подальше.
я так старательно прятала все воспоминания, оказываясь с ними один на один только в моменты бэд трипов, что теперь, кажется, нахожусь в одном бесконечном, из которого никак не выбраться. я не знаю, хочу ли, чтобы он кончался, потому что слишком отчаянно пыталась к нему прийти.
от всей обстановки кружится голова и дрожат колени. я надеюсь, что шейд этого не замечает, а потому кладу одну ногу на другую. ткань шелка скользит, оголяя немного бедро.
(ты умудрялся кусать меня даже там)

я в ответ не реагирую на девчонку, что он всячески обхаживает. можно было бы решить проблему методом око за око, позволив марку пару действий в мой адрес. насколько бы сильно это заставило реагировать шейда? хуй его знает, но это бы порадовало мою душу.
тем не менее, я понимаю, что сам марк не решится пока на это пойти — он не так пьян и не так озлоблен, как свой дружок, и я все еще связана в их голове с образом шика, люкса, богемы.
это вы ребята с андеграунда, что поют песни о том, как они взбирались наверх из гетто.
я была наверху.
даже сейчас я наверху.

— у вас есть пина колада? — китти уоррен всегда любила сладкие коктейли. почти приторные. или же шампанское в духе моет шандон, кристал, дон переньен. не спрашиваю их об этом, потому что вряд ли шейд имеет в баре что-то из этого разряда — девчонок моего уровня у него все еще не было. — впрочем, маргарита тоже сойдет, — пожимаю плечами, облокачиваюсь локтями о столик. плечи и спина почти оголенные.
откуда я знала, что стоило надевать?

— на правах новенькой в этой тусовке, — когда марк ставит бокал напротив моего лица, я вглядываюсь в его лицо и улыбаюсь, не мигая, чтобы создать коннект.
киваю в благодарность. делаю небольшой глоток.
сначала мне хочется сказать, что я не сопротивлялась. посмотреть на то, как изменится лицо шейда, но потом я понимаю, что это будет ложью, потому что иначе не была бы здесь.
он обвиняет меня в послушании, но не знает, что подобно ему, я тоже собрала монатки и съебалась от отца. съебалась от бывшего мужа. съебалась от наркоты, приходов и беспорядочного секса (ну почти).
я сопротивлялась даже ему самому, когда писала каждый раз заново, вместо того, чтобы смириться и замолчать.

— я никогда не оставалась ни с кем до утра,— шах.
и
мат.

почему-то, говоря это, тошно становится и мне.

(поверь мне, я хотела
этого ты тоже уже не узнаешь)

— главное, что это не любовь к тебе, — огрызнуться выходит, даже когда воздуха в легких нет совершенно.
в какой-то момент все превращается в пиздец.
я чувствую, что оно становится месивом.
чувствую, как шейд напрягается, потеют мои ладони, а остальные люди за столом медленно приходят в стадию охуевания.
он отшучивается, что со мной в одном доме иначе не может быть.
меня накрывает чем-то, и глазами я начинаю искать что-нибудь, напоминающее дозу, что угодно, лишь бы отвлечься, забыться и ебаный ком в груди сгинул туда же, где всегда — вовнутрь, не напоминая о своем существовании.
я говорю:
— отец хорошо умел делать из меня звезду, — не признаваясь, что я стала бы ей и без него.
а потом я салютую им всем и делаю снова глоток. пустой бокал опускается звонко опускается, и каким-то образом рядом оказывается стакан с виски. вот и все. самой пьяной за этим ебаным столом будет китти.
когда они оборачиваются на меня, даже шейд оборачивается на меня, я не комментирую. их глаза становятся еще больше, и марк вжимается в спинку дивана, потому что, кажется, это перестает быть смешным.

однажды он поймёт, что это все мои признания ему.

например, как на одном из листков, которые я нахожу случайно у него в комнате: слова исписанного текста /обо мне или нет, черт побери?/, выплевывающие желчь в очередной раз, но смешанные как будто с чем-то ещё. я выцарапываю на обороте come come come, потому что задумываюсь обо всем, оказываясь за его столом. после — наблюдая эту картину — панически ищу что-нибудь, чем это можно убрать. в итоге зачеркиваю и пытаюсь спрятать листок подальше. я боюсь представить, как он отреагирует, если это найдёт.
ведь я звала его.
ведь я хочу его.
(он не верит ничему, даже если я этого не говорю)

например, когда он под экстази с трудом приходит ко мне.
заваливается одетый на постель, долго смотрит в потолок, перебирает пальцы, не сжимая их и не скручивая. я целую его в лоб, покрытый испариной, стягиваю с него футболку, чтобы ему было легче. я тащу полотенце из ванной, промокнутое теплой водой и обтираю его тело — в душе ему совсем станет плохо, а так немного, но полегчает.
я рассказываю ему о съемках, и как мне порой надоело. рассказываю о том, что я устала. рассказываю обо всем.
но при этом, я не жалуюсь ни на него, ни на отца, ни на то, что приходится ради этого всего делать. мы оба знаем, какова цена славы и власти, мы оба знаем, что я могла бы подняться только так.
а может и нет.
я все время думаю: может быть нет?
у него глаза янтарные, особенно под приходом. та небольшая цветная радужка, что остается заметной. ему хуево, и у него нет сил, чтобы делать со мной то, что вошло уже у него в привычку, а я как никогда чувствую себя в безопасности.
я сжимаю его руку, словно бы мы что-то и правда значили. он ничего из этого не помнит.
зато я помню всё.

//
в тот раз я делаю это специально.
я делаю это специально на твоих глазах, чтобы ты сорвался, не планируя даже позволять ему засунуть руки под мою юбку. ему ничего не светит от меня, но должно светить от тебя, если ты будешь двигаться по моему плану.
и ты движешься.
ты тащишь меня за локоть у всех на глазах, вышвыриваешь из дома одноклассника прямо перед ними, запихиваешь мерс и увозишь. у тебя подрагивают руки на руле.
я знаю, что ты меня трахнешь.
я хочу, чтобы ты меня трахнул.
ты не приходил ко мне больше недели, и я не знала, как ещё тебя попросить.

в тот раз я впервые испугалась, что ты больше ко мне не придёшь.
что теперь я тебе не нужна.
что ты нашёл себе кого-то ещё.
(каждый раз я буду бояться, что ты нашёл кого-то ещё)

— признайся, что ты ревнуешь, — это единственное, что я успеваю сказать, пока ты не затыкаешь мне рот своим поцелуем, больно стискивая запястья и заводя за спину руки, — я тебя ненавижу.

это три слова, что ты мне говоришь, звучат почти так же, как если бы ты в ответ признавался в любви. //

к слову, о невзаимности: ты не пьешь.
ты меня не любил.

я должна была знать это, но мне становится хуже.  и даже то, что ты хотел меня — как все хотел просто трахнуть меня, а не меня вовсе — вызывает желание выть и плакать.

в гранях стакана виски я вижу твое лицо.
я вижу твои глаза.
и в них не вижу ничего.
может быть, ты был прав? может быть, тебе правда просто похуй на меня?

— на кого ты потратишь
свой последний день, если он завтра?
остальное не значит ничего. ложь. правда.
так на кого ты его потратишь?

//
когда я в первый раз слышу твой голос, мое тело охватывает паралич.
потом мне становится тошно. тошно до такой степени, что я не в состоянии подыгрывать мужику сверху. он слетает, истерически кричит, какого хуя я это делаю, и что я лишена роли, если сейчас же не вернусь в постель, но меня хватает только на нет. нет. нет.
я исчезаю за дверью в белье, бросив все вещи у него в номере, и плачу в лифте, где твой голос преследует меня.
я выхожу под эту песню.
я сажусь в такси под нее же.

я не знаю, как ты это сделал, но в ту ночь я слышала только тебя.

это обо мне? скажи это, черт побери, неужели эта песня обо мне?

тогда почему ты ведешь себя сейчас так, будто бы оно не имело значения?

//
— китти, когда вы попробовали наркотики в первый раз?
— в шестнадцать.
— и как это случилось?
— мне было скучно. они просто лежали рядом.

я не расскажу никому, что в шестнадцать попробовала их в первый раз потому, что пыталась понять тебя.
когда ты уехал, только наркотики помогали мне вернуться к ощущению твоих рук на моем теле. я принимала таблетки, пластинки, снюхивала дорожки, я пила, кутила и смеялась, как ненормальная, просто потому, что таким образом ты был будто бы рядом.
вот он ты — то есть я — после прихода от экстази, со словленной депрессухой. только теперь уже моя очередь лежать на чьих-то коленях, не имея даже понятия, чьими именно они были. я видела перед собой тебя, и мне становилось легче.
наркотики возвращали тебя ко мне, так как я могла от них отказаться? наркотики привели меня к тому, что вся моя дееспособность сводилась к приему новой дозы, а еще к недомуженьку, которому я не сдалась нахуй. впрочем, и он мне тоже. я испытывала что-то наподобие привязанности, а еще все так нам пиарили, что не могла отказаться от дополнительного хайпа в свою сторону.
развод убил все, как они говорят.
все знали, что ты наркоманка, китти, но ты не должна была признаваться — вот, что они говорят.

я бы не отказалась от приема той пары колес в первый раз как минимум потому, что иначе я бы не чувствовала тебя рядом на протяжении долгих лет, когда ты съебался из моей жизни. они дарили тебя.
они дарили тебя.

сука, почему все становится хуевее с каждой секундой?

круг возвращается ко мне, но мне ничего не хочется говорить. как минимум, что нихуя не получается, и шейд все еще упорно изучает взглядами все вокруг, кроме моей персоны. он даже не поворачивается, и его спина начинает изрядно подбешивать, точно так же, как довольное лицо этой малолетней суки, сидящей с ним рядом.
варианты мелькают в голове один за другим. марк тупит взор, когда глаза останавливаются на моем лице. я думаю, что было бы неплохо уйти отсюда, потому что даже меня начинает тянуть блевать от того, какой вайб здесь складывается.
я должна марку спасибо, говоря честно. за то, что хотя бы он иногда отвечал мне на сообщения. но скажу это сейчас, и шейд сорвется с цепи, на которой держится из последних сил, и прирежет скорее меня, чем своего друга, но после оторвется и на нем тоже.
— я никогда не смотрела в глаза тем, с кем спала, — наверное, это чисто по-проститутски, хотя даже и они пересекаются взглядами со своими клиентами во время процесса. легче было стерпеть их поцелуи на теле (я не давала целовать себя в губы) и покусывания, попытки довести до оргазма (это всегда так смешно и убого, но за старания стоило подыграть), чем смотреть им прямо в лицо и видеть все, что они чувствуют в этот момент.
единственный человек, чьи глаза я правда помню, даже спустя столько лет — это шейдовские, которые иногда прятали за собой что-то большее, чем просто ненависть.
не знаю, поймет ли он или нет. скорее всего, снова обвинит. скажет, что это все ни к чему, и на деле просто потаскухи подобным не занимаются.

не станешь же объяснять при всех, что дело далеко не в этом. а например, я просто никогда не считала, что мы только трахались друг с другом, неважно, что прикрывалось все этим.
глаза шейда преследовали меня так же сильно, как и его музыка, как только начала набирать обороты.

кто-то долбился под техно, я включала его альбомы. эйфория накрывала так быстро, что, наверное, я могла бы снижать дозы. в горле пересыхает от желания принять.
где-то в голове звенит колокол, разнося эхом мысли о том, чтобы попросить себе немного. просто так. для повышения настроя и эффективности.
но я вижу, как продолжают подрагивать мои пальцы и понимаю, к чему это все приведет:
я, приход и очередной притон.
черная дыра, в которой ничего неизвестно, отец, что решит помочь своей драгоценной дочурке, попытки уйти в рехаб, которые не увенчаются успехом.
или увенчаются?
разве что-то страшное сможет случиться от одной таблетки?

вот я сижу рядом с шейдом. я в порядке. и он тоже. что будет от еще одной таблетки?

я пальцами глажу стакан, откидывая назад волосы и оголяя шею. можно не изгибаться и не стараться зазря, чтобы уоррен повернулся и посмотрел. он будет прятаться в своей раковине (у него напрягаются части тела. я не понимаю: от вопросов или меня?), пока я не съебусь отсюда.
осталось подождать немного, потому что меня с трудом хватает.
меня так не хватает, что я открываю клатч и выуживаю оттуда сигарету, чтобы закурить. если я не засуну что-нибудь, блять, в этот грязный рот, то вряд ли сумею пережить еще хоть минуту здесь.

— есть зажигалка?

я могла бы добавить:
зажжечь меня снова, шейд?

на самом деле, я не знаю, в какой момент ты перестал быть для меня братом. тем самым, с кому обращаются сестры в поисках помощи. я точно помню, как в детстве бежала к тебе, чтобы согреться или же спрятаться, как мы смеялись и придумывали свои собственные игры. как нас мало волновали власть, секс, обиды и злость.
нас не ебало мнение отца, как и не ебало мнение общества, потому что мы были просто братом и сестрой, что протягивают друг другу руки не для того, чтобы завести их за спину и скрутить, после бросая на постель.
а потом мы перестали говорить.
у меня правда не было на это времени. мне хочется смеяться от этого, но я так заебывалась на съемках, репетициях, предрепетициях от отца; на вечеринках, важных встречах, ебаных переговорах. он таскал меня как маленькую игрушку, которую если что всегда можно было подложить и добиться желаемого. я была его разменной монетой, шейд.
что же ты из меня такую не сделал?

я плакала, но держалась. выбора мне он не дал.

а потом мне стало стыдно.
а потом нужно было абстрагироваться от всего.

когда это случилось в первый раз, с продюсером, что начал своими толстыми пальцами поднимать руку все выше, приближаясь к бёдрам, я искала глазами хоть кого-нибудь, кто сможет меня спасти. кто скажет, что так поступать нельзя, и китти — маленькая девочка, честь которой тоже нужно, блять, защищать. но в этом мире всем насрать на маленьких девочек, в этом мире маленьких девочек очень кайфово трахать.
вам бы стоило обменяться потом с этим мужиком своими мнениями.
а мне бы, наверное, собрать книгу отзывов.

в конце концов, разве хоть кого-нибудь волновало что-то, помимо этого?

мне было так стыдно после первого раза, что я рыдала по пути домой в машине на заднем сидении. в какой-то момент отец резко затормозил.
он сказал мне выходить.
он заставил меня вынести чужое тело, чей едва стоящий член тыкался в меня на протяжениии трёх минут, и когда я позволила себе слабость — расплакаться перед ним, а не строить из себя ебаную актрису, он сказал мне валить.
— ненавижу тупые женские истерики.
наверное, в этот момент я поняла, что он мне не отец.
и когда вы все перестали со мной разговаривать и пытаться помочь, я поняла, что вы мне не семья.

у меня никого не было. даже себя. потому что китти уоррен — это раздробленные кусочки людей, которых она когда-то любила. и которым было до неё столько же дела, сколько до какой-нибудь левой телки на улице.

поэтому я спокойно встречала тебя, шейд.
поэтому я тебя ждала.

вы же мне не семья.
ты — тем более.
брата нельзя любить так.
а я любила тебя.

я любила тебя, когда ты игнорировал мое присутствие и пытался забыть произошедшее ночью. даже не давила улыбок, не пыталась манипулировать или ставить тебе ультиматумы. мне не было стыдно.
давно не было.
в тот момент, когда я выплёвывала собственное нутро на темной трассе, и через полчаса отец всё-таки подъехал и меня забрал, я забыла, что такое стыд.
он для маленьких девочек, шейд.
в ту ночь я перестала таковой быть.

я любила тебя, когда тебя не было. когда ты сбежал и отец запретил произносить твоё имя вслух. когда мия ударила меня громко и смачно на глазах у остальных в школьном коридоре, сказав, что это все сделала я. тогда я тоже вытерпела. улыбнулась, тряхнула волосами и прошла дальше. нейт побледнел, все разошлись.
я была кэтрин уоррен — я была китти уоррен, и никому
никогда
меня не сломать.

с поломанным уже ничего не сделаешь. а я хорошо умею играть.

я любила тебя. твои мысли, твои глаза, твой смех, твои касания. мне нравилось то небольшое время, что ты уделял мне. этот самый момент — заходящий обдолбанный, резко вырывающий страницы сценариев из рук, порой чуть ли не бьющий. бешеный. дикий. я любила тебя.
грустный и опечаленный, задыхающийся или заставляющий задыхаться меня.
ты был разным, шейд, и я любила
каждого из тебя.
———
когда я вижу его глаза, то понимаю, что поступаю точь-в-точь подобно ему. да, мне не сравниться с ним силами, да, я всего лишь хрупкая девчонка, но мои руки держат его лицо, и он не может никуда уйти. потому что не в состоянии? или не хочет? почему тогда не ушла я?
он не знает ответ. догадываться о его, я только могу.

это смешно.
чувствовать, как земля уходит из под ног, стоит тебе коснуться моих губ. стоит мне ощутить снова прикосновения твоего тела к своему. стоит твоему языку проникнуть в мой рот.
я не помню, когда последний раз ты был так нежен со мной.
я не помню, когда вообще был наш последний раз. для меня он был бесконечным. одна долго длящаяся ночь, из которой я не хотела вырываться, потому что чувствовала себя живее, чем когда-либо раньше.

ты ненавидишь ту ванную, шейд?
я скучаю по ней.
если бы кто-то нажал на перемотку и сказал, что можно все отменить, я бы прокрутила все события заново. все осталось бы таким же: ты, одетый и объебанный в щи, я, в ночнушке и испугавшаяся, и потом неожиданно появившееся мы, хотя насколько оно было неожиданным, ещё неизвестно. наверное, стоило как никогда в этой жизни признать очевидную правду, что в какой-то момент я перестала смотреть на тебя как на того, кто должен просто меня защищать и оберегать.
когда ты стал для меня чем-то гораздо большим, чем просто брат?

меня кроет от одних твоих губ, и я тянусь навстречу, отдаюсь тебе снова, как много лет назад. мне словно снова шестнадцать, и этой ночью не существует никакого одиночества.
пальцами зарываюсь в твои волосы, прижимаю к себе, второй рукой опускаюсь к футболке, чтобы сжать ее и потянуть тебя на себя.
я хочу, чтобы ты не останавливался. будто в воздухе снова отдаётся: «продолжай», «пожалуйста, продолжай».

а потом ты меня отталкиваешь.

и вот в этот момент ничего подо мной нет.

я слышу слова про шлюху. каждый ебаный раз. от тебя, от сми, от ебучих подписчиков в инстаграме. вы повторяете мне снова, и снова, и снова, что я потаскуха, дешевая проститутка, и все мое достижение — это симпатичная вагина между ног.

я ничего не чувствую под собой.

твоё лицо окрашивается в красный оттенок, когда я по нему бью. мой мозг отказывается осознавать это. вот я вижу, как моя рука наотмашь со всей силы прикладывается к твоей щеке, как твоя голова отлетает в сторону, как тебя самого пощечина заставляет сделать пару шагов назад.
звонкий хлопок разносился по сраному толчку сраного клуба. кроме него, я могу слышать только разрывающееся биение собственного сердца. оно бьется как оголтелое, будто ударила не я, а меня.
это первый раз, когда я даю тебе сдачи.
первый раз, когда я впервые делаю что-то с тобой в ответ.
первый раз.
мне понадобилось двадцать три года, чтобы суметь хоть кому-то сказать «нет». сначала отцу, потом несчастна муженьку, теперь — тебе.

я не хочу помнить твои глаза.

господи, как же хуевит.

меня мутит. и лицо бьется. я чувствую, как оно бьется. как сердце куда-то падает, и я вслед за ним падаю, и все темнеет. кто-то медленно разворачивается (это я разворачиваюсь?), хватается рукой за раковину (это я хватаюсь?)
и прямо стоит. стоит. стоит.
я не понимаю, это мои плечи содрогаются?

китти уоррен не плачет ни перед кем, если это не заказанное требование. но ты не щёлкал пальцами. так какого?..

— тебя ждут, — не могу понять, всхлипываю ли это я или шейд. голос дробится, так паскудно бессовестно выдаёт все, что я чувствую. нечего было ждать другого — шейд уоррен вырос и стыдится той связи, что между нами была. шейд уоррен — звезда, который ни под кого не ложился.
не то, что я.
вот, о чем он думает.

— твоя взяла, — я не знаю, что говорю или зачем. ухожу от него в сторону кабинок. мне нужно выдохнуть, прорыдаться и проблеваться, скорее всего. вышло забавно. пять минут назад себя выворачивал шейд, теперь за ним пришла я. это родственные связи или связи одного заболевания на двоих? — я поняла тебя. никакой китти в твоей жизни.

выходит глухо. и сдавленно. и больно.
я захожу в кабинку, хлопая дверью, и утыкаюсь лбом в неё. я все ещё плачу, это всё-таки были мои содрогающиеся плечи.
китти уоррен никогда никому не принадлежала потому, что
[indent] всегда
[indent] принадлежала ему.

его шаги не доносятся до меня. полагаю, он все же ушёл. глаза шейда так и останутся напротив моих, убивая с каждой секундой все больше.
— ты хотя бы видишь меня, когда я шлюха.
я всхлипываю опять.
— это ты все время играл со мной.
опять.
— это ты трахал меня и уходил!

рыдания прорываются наружу, и мне становится легче от мысли, что его здесь нет. не хватало ещё спустя десять лет показать ему, что это все для меня значило, и как глубоко в меня зашло.
мы играли. мы просто играли, меня просто трахали, и я просто получала оргазмы один за другим. все.
ведь именно так должна была складываться картинка, так почему сейчас меня рвёт на куски? я надеюсь, что никто этого не слышит. пусть думают, что я объебалась, перепила или меня тошнит.
лишь бы не слышали, как я рыдаю навзрыд.

ты когда-нибудь любил так сильно и долго, что решил отказаться от этой любви?

каждый раз, когда я настигала во сне, ты прятал своё лицо. но когда я заставляла смотреть на меня, менялся, и где-то в глубине твоих глаз я видела, что там все ещё живет старый шейх. видела, как тлеют его огни и как неохотно он подаёт признаки своего существования.
ты много ругался матом, ты скручивал мне руки, дышал в шею и касался губами губ.
я почти все угадала.
только ты не звал меня шлюхой, потому что понимал, почему я это делаю.
потому что каждый из нас был так или иначе той ещё шалавой в этой жизни, и я починяла подумать, помечтать, что ты сумеешь принять то, что было.
то, что есть.
либо ты позволяешь им себя трахать, либо они делают это насильно. если конец один, то почему не облегчить себе путь?

почему ты никогда не спрашивал меня для чего это?
каждый раз?

даже во снах. ты просто снова брал.

даже там тебя не волновало, кто я.

ты первый забыл про меня.

[nick]kitty warren[/nick][icon]https://funkyimg.com/i/2Zeh6.jpg[/icon][lztext]<center><a href="не заполнять" font style="font-: Philosopher; font-size:14px;">китти уоррен, 23</a></font><hr> я стала сукой в признание тебе</center>[/lztext][sign] [/sign]

мне нравилось играть. по крайней мере, в детстве. когда все воспринималось очередным достижением и встречалось дикими воплями гордящегося мною отца. да, мы факапнулись после, да, все в итоге обернулось крахом, но в тот момент я сияла ярко и была той самой звездой на верхушке рождественской елки. елкой была наша семья, а я восседала сверху, посматривая на остальных с высоты собственного полета.

падать было очень больно.
нет, даже не так: очень-очень больно.

актерство вжилось так глубоко, что стало ходить со мной рука об руку ежедневно, настигая даже в самых неожиданных местах. сначала это играло на руку, ведь я могла придумать любую ложь в считанные секунды и отыграть так, что мне верили сразу. ложь редко выливалась на поверхность — хватало ума доигрывать до конца, но когда она, все-таки, выливалась, я становилась тем самым пастушонком из истории про него и волков: верить начинали все меньше.
любить — тоже.

китти уоррен (на тот момент еще кэтрин уоррен в школе, хотя все предпочитали звать меня по новому выдуманному отцом имени) была главным украшением для каждой вечеринки, каждого дня рождения и каждого мероприятия. все хотели, чтобы я была там, потому что тогда были бы все остальные. все ждали от меня очередную невероятную историю, которой отчаянно хотелось верить, и пьесу, достойную внимания на бродвее. и я давала им это, потому что вот она — целевая аудитория новой голливудской актрисы, а мне очень хотелось быть в голливуде.
не в йнью-йорке, не на бродвее, а в голливуде. пою я так себе, говоря честно.

даже сейчас, когда количество проектов уменьшилось, и я ассоциируюсь больше со скандальной известностью, чем с идеальной репутацией, меня продолжают хотеть видеть. меня продолжают ассоциировать с успехом (чужим, не моим), и желают, чтобы я появлялась.
людям нравится, как я говорю, как я улыбаюсь, как я двигаюсь и что даю им почувствовать. я для них — новая виртуальная реальность, потому что могу скопировать и воплотить в жизнь любые мечты.

иногда мне кажется, что если все станет совсем плохо, я могу идти в шлюхи, и там однажды выскочу снова замуж: потому что привязанность и любовь — это тоже наркотик, а, как выяснилось, любить меня, когда меня нет, очень просто.
я помню об этом с детства.

шейд пел.
шейд пел так круто, что я слышала его упоминания то тут, то там, и закатывала глаза, делая вид, что мне не интересно. я жадно хватала каждое брошенное о нем слово, лениво закуривала сигареты, задавая наводящие вопросы, и отворачивалась, чтобы бы не прислушивалась к тому, что мне на них отвечали.
я создавала такую качественную иллюзию собственной безразличности, что по итогу у меня просто перестали о нем спрашивать: нулевая реакция ни к чему на телевидении — вот, что нужно запомнить.
пока он отказывался его комментировать, я доставала из воздуха фальшивые истории, делала вид, что мне есть, что сказать, и по итогу всем надоело спрашивать.
спрашивать про него, про мию, про мать и даже про отца.
китти уоррен добилась желаемого — тему семьи, наконец-то, закрыли.

жаль только, что внутри нельзя сделать то же самое: нельзя просто взять и захлопнуть все, что было и есть.
например, чувства, которых быть не должно.

китти известна легким нравом, уймой капризов и развязностью, что не переходит в вульгарность. китти известна тем, что делает что захочет, когда и с кем. и все принимают это как данность, переставая осуждать, пусть им очень сильно этого бы и хотелось.
что бы они сказали про шейда?
мы же ебаные родные брат и сестра.
что бы они сказали, когда узнали, что бывшая наркоманка трахалась всю свою юность с собственным кровным братом и хочет этого прямо сейчас? о, я могу представить заголовки этих газет, а потому не позволяю себе лишнего.

я все еще держу дистанцию, шейд.
самой в это с трудом верится.

мы поднимаемся ко мне в квартиру, я включаю свет и позволяю ему пройти внутрь. это все еще так непривычно — понимать, что апартаменты, роскошные особняки и люксовые номера остались где-то в прошлом. нельзя сказать, что квартира была плохой — нет, скорее отчаянно напоминала дом керри брэдшоу, но он, все же, не был моим.
я смотрю на шейда.
мне почему-то теперь еще страшнее сделать шаг к нему навстречу.

на его слова о выпивке киваю, сглатываю, направляюсь на кухню. открываю шкаф, достаю оттуда бутылку виски и протягиваю со стаканом ему.
сама пить не хочу.
мне нужно иметь трезвый рассудок просто потому... почему? сама не знаю, почему именно, но не хочу вливать в себя ни капли алкоголя, не хочу размазывать воспоминания в очередной раз, не хочу потом все списывать на то, что я была пьяной, не в себе и вообще это все далеко от правды.
впервые за шесть лет мы с шейдом находимся вдвоем. впервые за шесть лет мы стоим друг напротив друга, почти со здравым рассудком, не ослепленные злостью. я хочу помнить это.
я не знаю, повторится ли оно еще когда-нибудь, поэтому отчаянно хочу запомнить это.

завтра его уже не будет в атлантик-сити.
будет ли он в жизни китти уоррен?

не могу найти ответа в его глазах, вижу там только бесконечные вопросы. мне страшно, и я зажмуриваюсь.
нельзя молчать.

он преодолевает расстояние между нами и оказывается так близко, что мозг начинает туманиться с каждым его шагом. его руки снова обхватывают меня, его пальцы зарываются в волосы, и я хватаю его за футболку со спины. снова хочется плакать, но уже не от обиды или от боли, а от.. чего-то еще.
я не знаю, от чего.
а потом на ухо раздается вопрос, и я шумно вдыхаю в легкие воздух, вдыхая с ним запах его тела. я все еще его помню. я все еще знаю, как ты пахнешь и чем.
знаю, как ты предпочитаешь принимать душ по утрам, как ты выбираешь лосьон после бритья, как ты одеваешься и, господи, даже как раздеваешься.
не думаю, что все изменилось за эти годы. мы с тобой — те еще люди привычек, да?

но я сглатываю, потому что знаю, что ответ должен быть, потому что сама хочу знать этот ответ.
кто мы?
я скажу тебе, кто мы.
— явно не брат и сестра, — стоило ли из-за этого расстраиваться? возможно, — я не знаю, — у меня на губах мелькает легкая улыбка, которая уходит сразу, стоит глазам затуманиться, — кто-то, кто оказался очень близок друг к другу.
я бы могла сказать слово "любовники", но оно слишком мелкое для нас.
я бы могла сказать "бывшие", но не хочу верить в то, что это и правда осталось окончательно позади.
я могла бы сказать "будущие", "нынешние", "партнеры", "соулмейты"... блять, столько слов существует в этом мире, а я не могу подобрать правильные.
ни одно слово не сможет объяснить, кто ты для меня.
разве что
[indent] одно
[indent]  [indent] есть.
я замолкаю и теряю воздух в легких. ресницы подрагивают, потому что пытаюсь набраться смелости его произнести.
может, я все это выдумала? может, это неправда?
[indent]  [indent]  [indent] любимый.
вот, как оно звучит.

и шейд спрашивает меня о правде.
он отстраняется и спрашивает о правде, а я даже не знаю, с чего начинать и стоит ли вообще. господи.
что я так говорила про выпивку? никакой сегодняшней ночью? я передумала, мне срочно нужно что-то принять в себя.  беру еще один стакан, наливаю немного, делаю пару быстрых глотков и снова жмурюсь.
блять, меня снова хуевит.
блять, вот бы не блевануть.
сколько правды я задолжала тебе, шейд? за все эти годы, начиная с самой школы?

— ты уверен, что хочешь ее знать? — у меня глаза немного бешеные, и я смотрю на него в упор. вот, как выглядит отчаяние, когда ты так боишься чего-то, а оно приходит к тебе. когда ты приводишь его к себе домой после долгих попыток достучаться и дозвониться. вот оно, шейд.
отчаяние во мне.

— я просто хотела, чтобы ты не переставал приходить, — мой голос подрагивает, когда я, наконец, произношу эти слова, — я боялась, что если оттолкну тебя или скажу хоть раз "нет", ты больше не придешь.
сглатываю.
— мне нужно было, чтобы ты приходил.
снова сглатываю.
— ты видел меня. трогал. чувствовал. я существовала тогда для тебя, — мои глаза смотрят куда-то в сторону, не фокусируются ни на одном предмете, просто не могут, — пусть так. я могла стерпеть.
делаю очередной глоток.
— я ушла с тайлером в ту ночь наверх, потому что тебя не было две недели, и мне нужно было как-то спровоцировать тебя снова прийти, — смех выходит ломаным, — ты правда думаешь, что если бы я этого так не хотела... я бы тогда соглашалась?
мои глаза находят его. в кухне темно, и свет горит только в коридоре. я все равно вижу его.
— отец ненавидел тебя, потому что хотел быть первым, но для меня ты был на этом месте.
правды так много.
неужели мне придется сказать ее всю?

виски льется в стакан, я отпиваю и отворачиваюсь от него. пока хватит, иначе здесь не хватит ни места, ни сил для всего того, что я могла бы ему дать.
за десять лет столько всего накопилось, шейд.
за десять лет я столько всего тебе не сказала.

если бы я могла писать письма, их была бы целая сотня. возможно, тысяча. я была бы как тот герой из "дневников памяти", что отправлял каждый день новое в надежде, что когда-нибудь оно дойдет. я писала бы только о тебе: как мне было приятно и больно одновременно,  как я скучаю и надеюсь больше никогда тебя не увидеть. как я жажду пересечений и смеюсь, стоит кому-то назвать твое имя, пренебрежительно.
я стала сукой в признание тебе, шейд. что еще может говорить о моей любви?
только не я сама, ведь так? впрочем, разве последняя сказанная мною фраза не является подтверждением всему этому?

на первом месте всегда был ты.
один лишь ты.

я годами представляла, как мы впервые встретимся. как я брошусь ему на шею, забыв обо всем, что было, и впервые буду за долгие-долгие дни искренне счастлива. как он сначала жестко и грубо обхватит меня за талию, но после ослабит свою хватку, зарываясь лицом в мои волосы.
как я впервые не буду любить его, потому что смогу отпустить, и он тоже взглянет на меня как на родную сестру. я правда думала об этом все это время, но никогда об этом не мечтала, ведь в моих мечтах он никуда и не уезжал.
ну или же взял меня с собой.
ну или же писал и звонил несколько раз в неделю, спрашивая, как я там справляюсь и не нужна ли мне, например, его помощь; или не посмела ли я раздвинуть перед кем-то ноги, или.. что-то еще.
но ничего из этого не было.

потом я представляла, как мы прикасаемся друг к другу и оказываемся там, где нас никто и вовсе не знает. китти уоррен для них не больше, чем смешно звучащее имя с фамилией, а шейд — только намек на то, что у обладателя такого имени должен быть скрытный характер. как мы одеваемся подстать друг другу,  ходим,  взявшись за руки, в клубы, танцуем, пьем, веселимся; как вы бираем апартаменты, в которых будем жить, я тащу его с собой на многочасовой шоппинг, а потом соглашаюсь рубиться в приставку, и никому не придет в голову нас осуждать.
потому что они ничего о нас не знают.

еще я представляла, что меня нет. или нет его. мы встречаемся в следующий раз на похоронах кого-то, и либо он, либо я смотрим на захлопывающуюся крышку гроба. в черном, в деланом (или же искреннем?) трауре. если бы он умер, а я осталась жива — я бы не плакала, потому что у меня не нашлось бы сил даже на эту фикцию, но ушла бы с его могилы последней. и долго бы сидела после. и каждое воскресенье приносила ему цветы.
если бы умерла я, он.. наверное, тоже бы не проронил ни единой слезы, потому что это совсем не в духе шейда — оплакивать бывшую сестру-проститутку, но смею предположить, на душе у него тоже было бы довольно гадко.
и мы бы так и не сумели поговорить.
и даже не оставили бы друг другу письмо.

я представляла, как все сообщения до него, наконец, дошли. как все мои 'мне жаль, мне правда жаль', 'пожалуйста, давай встретимся', 'я скучаю по тебе', 'вернись', 'перестань' и бесконечное 'please please please' оказались в его голове, врезавшись в память.
и не знаю, что было бы дальше, но мне так нравились все эти мечты, глупые фантазии, что я не могла остановиться.

но ничего не было.

реальность оказалась жестокой и совсем не такой теплой, какой ее хотела я — он встретил меня ровно так, как и должен был, ровно так, как и было свойственно только ему — в этой своеобразной и холодной манере — отвращением, безразличием и острой болью в груди, что расползалась по всему телу следом. а после вдруг сломался, обнажив все свои трещины и был не в состоянии их от меня скрыть.
нас так швыряет — две ебаные американские горки — два вулкана, что готовы проснуться в любой момент, и проснулись, стоило им пересечься.
мы две атомные бомбы, нагасаки и хиросима, и нас разносит в щепки от любого коннекта.

он стоит на моей кухне и смотрит на меня.
он хочет правды, но я не знаю, как много смею на него вылить.

это он.

и это лучше, чем все, что я могла бы представить.

когда шейд говорит про то, что был трезв в машине, мои глаза находят его, и я, кажется, на секунду забываю, что такое дышать. свет в коридоре иногда мигает, мелькает мысль, что нужно поменять лампочку, но она вытесняется другой, более важной: он был трезв.
он не был пьян, не был обдолбан.
он сделал это, будучи в здравом рассудке и трезвой памяти. он правда меня хотел: трахать и иметь только подле себя. он правда разозлился, правда приревновал, правда...
все это было правдой.
то, что я сотни раз думала, вспоминая о той ночи. пока надеялась, что мне не показалось, внушала себе, что это все глупые и никому не нужные надежды. шейд уоррен приходил ко мне иногда еще и потому, что просто этого хотел.
меня.
одну меня.
я делаю очень глубокий вздох, грудь поднимается и опускается, мир продолжает двигаться дальше.

я странно себя чувствую, пока он говорит.  пытаюсь пальцами нащупать хоть какой-нибудь предмет, чтобы уцепиться за него, не потерять равновесие и существовать, как и раньше. нащупываю трещинки на кухонной мебели, какие-то кружки, пару конфет — хватаю одну.
но я просто держу ее пальцами, чувствую, как под оберткой начинает плавиться шоколад, но ничего не делаю с ней.
она все еще заставляет меня находиться в этом мире, жить здесь. не пропадая где-то в другом, куда бежать будет легче.

мне хочется стать маленькой. хочется, чтобы я могла просто расплакаться, спрятаться, закрыть руками лицо и исчезнуть с лица земли. хочется оказаться в прошлом, еще когда мне было десять или двенадцать, отказаться идти на первые пробы, убежать в свою комнату, когда отец позовет с ним, отказаться открывать ему дверь, но открыть эту же дверь шейду, когда он придет.
я должна была. но мне не десять, не восемь, не четырнадцать. мне двадцать три, и мы стоим на кухне в моей маленькой квартире, которая не сможет никогда сравниться с предыдущей. я упала для всех, но стала лучше для себя, потому что покончила со многими зависимостями, которые у меня были.
и я пытаюсь исправить совершенные ошибки. хотя бы некоторые из них.

его глаза все еще смотрят на меня.
господи, как я люблю его глаза.

— мне было двенадцать, шейд, — не то, чтобы это могло звучать как оправдание, — отец говорил выбирать его, и я выбирала его, потому что не знала, могу ли еще что-то, — вы слышали истории о девочках, за которых принимают решения, а они слишком слабы и безвольны, чтобы даже попытаться это поменять? здравствуйте, меня зовут китти уоррен, можете записать ее в этот клуб, — мы все были зависимы друг от друга, — молчание, — мы с тобой сильнее, чем они думали.
я отвожу глаза, потому что не знаю, что еще можно добавить, что вообще могу произнести, чтобы сделать эту хуевую ситуацию хоть на пару градаций лучше, — мне жаль. мне жаль, что жизнь вылилась в такое говно.

один вздох сменяет другой. в руках оказывается снова бутылка виски, я делаю глоток и морщусь, потому что для меня слишком горько. для девочки китти уоррен существуют всякие маргариты, текилы, пина колады, сексы на пляже и голубые лагуны. терпкий виски она способна пить только когда хуево настолько, что нет чувств.
с шейдом кожа превращается в миллиарды восприимчивых нервов, обнаженные как оголенные провода. реакция дает каждая капля.
каждая капля него.

шейд тоже пьет. выпивает залпом стакан, громко ставит на стол.
и он трескается у него в руках.
я вижу, как осколки впиваются в его пальцы, в ладонь, как рассыпаются по столу и полу, отдаваясь мерзким звуком, и при этом у меня в голове лишь гул — какого же хуя, китти?!.
я сглатываю, не переводя глаза.
ты могла, блять, поговорить со мной!

нет, не могла.

десять секунд, чтобы, наконец, перестать смотреть на то, как кровь каплями стекает вниз. еще десять, чтобы преодолеть расстояние между нами в три небольших шага. еще восемь, чтобы найти в себе силы аккуратно взять его ладонь в свою.
я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я, наконец, начинаю потихоньку избавляться от стекла.
— молчи, — стоит только ему начать возмущаться, — заткнись, и ни слова, уоррен, — у меня даже получается звучать грозно.
по телу пробегает мелкая дрожь, а кожа покрывается мурашками — примерно так реагируют сладкие девочки, что не привыкли видеть подобное у себя, они морщатся, фыркают, паникуют, просят удалиться с их глаз долой, но я достаю пинцет в ящике над раковиной, дергаю его, когда он пытается построить из себя героя, начинаю выуживать один мелкий осколок за другим, предварительно включив на кухне свет.
— ты идиот, — я бросаю ему беззлобно, — тебе правда не больно?
смотрю на него внимательно, не понимая.
— как тебе может быть не больно?
промываю руку под холодной водой, пытаясь избавиться от остатков.
— потому что даже мне больно.

передвигаться приходится быстро. посадить шейда на кресло, шикнуть на него, чтобы он не посмел куда-то двигаться, сначала обложить ладошку салфетками, дабы не заляпал несчастную обивку, побежать в ванную,  притащить бинт.
— из меня медсестра, знаешь, — и закатываю глаза, начиная тихо смеяться.
меня все еще колотит, но, по крайней мере, он не сильно замечает это.
— тебе стоило подумать, прежде чем разбивать стакан у меня дома, — снова хихикаю, от продолжения своей шутки, — марк бы справился получше.
и, чувствую, это даже не ложь.

я закусываю губу, прежде чем продолжить говорить. шейд сидит на кресле, а я опускаюсь на подлокотник рядом. его рука вкривь и вкось перебинтована, лицо потеряно, и я беру его в свои руки.
— я боялась говорить с тобой, потому что не знала, что могу услышать от тебя.
замолкаю ненадолго.
— потому что не знала, что могу сказать сама. думала ли я, когда так поступала? нет. не думала, когда шла за отцом и выполняла его указания, только молча все терпела, потому что меня так приучили. или же я сама так научилась. кто знает, кто волк, а кто овец в этой истории.
снова делаю вдох. дрожь усиливается, но я не меняю позицию. какой смысл сейчас скрывать, что я нервничаю, если весь этот вечер — один сплошной непрекращающийся невроз для нас двоих?
наше психическое состояние убито ебанутым детством и таким же диким юношеством. мы оба наплодили ошибок, я, в частности, больше. мы оба разгребали теперь то говно, что с нами осталось.
— но я хотела быть с тобой. так или иначе. вот почему я и была.

я касаюсь его губ неосознанно_незаметно для себя самой, утопаю в чувствах, что накрывают, стоит только едва к нему прикоснуться. просто наклоняюсь вниз, потому что меня тянет и не могу остановиться. не хочу. я отпускаю его лицо, мои пальцы вплетаются в его волосы, я тянусь ближе. еще ближе. еще. дрожь не прекращается, но становится другой.
нас могут осудить почти в каждом штате америки, нас осудят во всем мире вокруг, газеты будут пестреть отвратительными заголовками, инстаграм потонет в наших позорных фотографиях, мир сойдет с ума.
но какая разница, если сейчас
[indent] это я
[indent]  [indent] схожу с ума?
лишь бы быть рядом с ним.

о китти уоррен говорили много и при этом ничего толком. она была известна многими скандалами, красивыми фотографиями, идеальным умением понравиться и вызвать ненависть к своей персоне. о китти уоррен слагались легенды — пачками, за ней бегали папарацци — толпами, ее хотели выебать мужчины и женщины — очередями.
чего хотела сама китти, очень мало кто спрашивал.

если бы спросили, то узнали, что это был шейд.

вряд ли бы тогда кто-то это из них одобрил.

однажды кто-то сказал, что такие холодные отношения между братом и сестрой являются показателем возможной былой близости между ними. что не бывает такого: ничего не произошло, и они не хотят знать друг друга.
что слишком много странных совпадений, слишком четко очерчиваются в момент злобы его скулы, стоило заговорить о ней, и слишком ярко начинали блестеть ее глаза.

о китти говорили много. очень много. чаще всего — всякого дерьма, но она улыбалась, скидывала его со своих плеч и продолжала идти, ногами утопая в нем же.

но о шейде уоррене плохо при ней сказать было нельзя.

я не знаю, как объяснить, что мне не то чтобы стыдно. точнее будет сказать, что мне совершенно не стыдно. в конце концов, разве дети адама и евы не были инцестниками? в конце концов, разве многие богатые роды не размножались исключительно так? в конце концов, я хотела его, а он хотел меня — почему мы не могли позволить себе этого?

в нем можно было найти отголоски совести, отголоски страха перед общественностью, отголоски вины за то, что происходило тогда и происходит сейчас. он сжимал крепко зубы и не позволял мне делать даже полунамеки в чужом обществе. он откидывал меня от себя, чтобы обдолбаным ночью привлечь к себе.

я подыгрывала. делала то, что все вокруг меня хотели: строила из себя равнодушную и безразличную, потому что того требовал отец, и потому, как мне казалось, того же требовал шейд. я хотела, чтобы они любили меня. и поэтому играла так, что иной раз самой себе верила.
мне должно было быть стыдно.
мне должно быть стыдно сейчас.
но если что-то от стыда и имеется за душой китти уоррен — оно никак не связано с именем шейда.

для меня шейд не имел ничего общего с моей кровью — даже если был таковым — он был кем-то, кому хотелось всецело принадлежать и больше. под ком хотелось плавиться и растворяться. с кем хотелось говорить, обниматься, целоваться и трахаться. нежно, грубо, жестко, быстро, долго — без разницы.

забери меня всю и не смей отдавать никому больше.

какие к черту брат и сестра?

брат и сестра не смотрят друг на друга так. не пытаются воспользоваться каждым моментом, что подворачивается, чтобы оказаться ближе друг к другу, чем следует. не оставляют на теле царапины, следы от засосов и синяки. не целуют в ключицы, не расстегивают быстро ширинку, не опускаются на колени.

я говорила отцу, что меня мало волнует шейдовская персона. что мы с ним просто иногда общаемся, что я никогда ему не помогаю и понятия не имею, как он там. я говорила отцу, что его комната всегда остается для меня закрытой, и нечего так батеньке переживать. никто на меня не заявляет свои права.
отец больно сжимал локти, видя, что я лгу.
но ему так хотелось верить, что это правда.

однажды он говорит, что ему не нравится, как мы с шейдом себя ведем. что он чует здесь что-то неладное. я громко смеюсь и прохожу мимо, направляясь к туалетному столику.
— нам через час выезжать. дашь мне собраться?
— если кто-то подумает, что ты..
— сплю с братом, когда должна спать с инвесторами? я тебя умоляю, пап. у шейда для этого слишком недостаточно денег.

зато было достаточно всего остального. более чем.

сейчас, к слову, ему хватает и денег. вот только мне никогда не были они нужны.

его потерянное лицо, которое смотрит лишь на меня. я оказываюсь снова в гостиной комнате своей квартиры, на улице уже далеко за полночь, он на кресле, а я устроилась на подлокотнике. нам очень легко снова очертить границы, переступать которые будет нельзя, но я смею наивно полагать, что этого не хочется ни ему, ни мне.
я сделала свой шаг.
остается дождаться ответного от него. или не дождаться ничего более.

когда его руки резко тянут меня на себя и сажают сверху, я понимаю, чем закончится эта ночь. понимаю, когда его руки обхватывают мою талию, когда я помогаю стянуть ему с него толстовку,  а с меня гребаную кофту. когда он требовательно и жадно целует мои губы, пока я хватаюсь за остатки кислорода, который неумолимо теряю. когда. когда. когда.
я должна была понять это еще в ту секунду, когда увидела его на сцене и столкнулась с ним взглядами.
когда почувствовала разряд прошибающего насквозь тока.
когда внизу живота все собралось и сжалось от воспоминаний о его прикосновениях на моей коже.
и снова: когда. когда. когда.

я прошу его мысленно не останавливаться. не сбавлять обороты. я прошу его продолжать, как будто не было перерыва в шесть лет. я позволю ему делать все, что только ему вознамерится: быть со мной грубым или же мягким, драть мои волосы или сдавливать хрупкую шею, грубо бить, кусать и оставлять пунцовые кровоподтеки.
делай со мной все, что ты хочешь, шейд.
только не уходи.

не уходи.

но он движется мягко.
я смотрю на него, приподнимая брови от удивления.
он движется нежно.
касается ладонью моего лица, говорит, что я красива. на секунду я даже теряю дар речи, у меня сбиваются мысли и дыхание тоже окончательно сбивается.
он будто любуется мной. впервые любуется.

я улыбаюсь, закусываю губу, увожу взгляд вниз. пальцы блуждают по его торсу, аккуратно гладят. мне нравится быть с ним. мне нравится чувствовать себя с ним.

как будто больше ничего и никого и не надо.

тянусь к нему ближе, когда слышу это нежное 'котенок'. привет из детства, но того самого, которое тебе нравится вспоминать. я целую его. опять и опять и опять. но в наших движениях уже нет жестокости или резкости.
мы движемся навстречу друг другу, как заплутавшие путники, постигшие смысл жизни в пути, и теперь готовые поделиться им друг с другом.
мы движемся так же, как мерцает ночью луна, отражаясь в окнах домов. мягко. тепло. аккуратно.

« трогай меня, я принадлежу только тебе ».

вот, что мы говорим друг другу.

шейд и китти уоррен — та пара, что не должна была существовать. но мы здесь. и мы существуем отцу назло.

он подхватывает меня, и мы оказываемся в спальне на постели. откуда он знает планировку моей квартиры? уже успел детально изучить? черт побери, шейд, какие еще твои таланты мне неизвестны?
нависает надо мной, и я пытаюсь запомнить каждую деталь его лица. пытаюсь запомнить каждый момент, что сейчас происходит, потому что что-то во мне знает: утром он не останется здесь.
мы сделаем то же самое, что делали всегда: разойдемся, как будто ничего и не было, и я проснусь в одиночестве, ведь он не позволит себе остаться.

но думать об этом больно, а смотреть на него сейчас — куда приятнее. и я откидываю эти мысли от себя, как ненужный мусор, тянусь выше, чтобы поцеловать снова.
он говорит:
— я хочу тебя.
он говорит:
— ты позволишь мне?

и что-то внутри разрывается на куски.

мои зрачки расширяются еще сильнее, я теряюсь в этом мире и только смотрю на него. это правда он? что с ним произошло за все эти годы?
он никогда не спрашивал разрешения. он никогда не спрашивал, хочу ли я этого, даже если хотела и сама устраивала провокации. он просто брал. делал. требовал.  заставлял. и я поддавалась, как поддаются куклы, как поддаются слабые животные,  а также те, кто жаждут этого не меньше, чем их насильники.
был ли у меня стокгольмский синдром? был ли он сейчас? господи, сколько вопросов.

но от того, что он сейчас говорит это, от того, что он спрашивает у меня, по грудной клетке расплескивается тепло. мне понадобилось шесть лет для того, чтобы найти в себе хоть какие-то силы, чтобы сказать ему часть того, что я думала и чувствовала. ему понадобилось шесть лет для того, чтобы в свою очередь найти в себе силы для извинений и просьб разрешения.
что-то было между нами всегда. не только несчастный гребаный секс. это было глубже, дальше и важнее. по крайней мере, для меня. и, кажется, для него тоже.
в эту минуту я правда начинаю в это верить.

быстрый кивок и резко податься вперед, чтобы поцеловать его.
— всё, — хватаю его за плечи, чтобы он упал на меня, и переворачиваюсь, чтобы оказаться сверху, — ты можешь делать всё.

я убираю волосы за ухо, начинаю смеяться от того, как становится легко на душе. руки шейда обхватывают мои бедра, и я тянусь к молнии на платье, чтобы его расстегнуть. нужно избавиться от всей этой гребаной одежды, что так мешает.
я хочу быть вся его.
я хочу принадлежать только ему.

мои губы снова возвращаются к его лицу, потом опускаются ниже к шее. руки оказываются на уровне ширинки, пытаясь расправиться как можно скорее с ремнем и ею самой.
мне нравится, чувствовать, как он тянет меня на себя, и как его тело отзывается на мое.
мои ногти вырисовывают узоры на его груди, пока я прикусываю мочку уха, чтобы лишний раз убедиться — да, ему это нравится.

когда он ушёл в прошлый раз, я боялась, что следующая встреча окажется одними флешбаками. что я снова окажусь припечатанной к стенке, прогибающейся, потому что не будет иного выбора.
но вот мы сейчас здесь, и его руки требовательно тянут меня к себе, впервые не оставляя на них темно-синие разводы, что через пару дней станут фиолетовыми.
и я
тоже
позволяю себе все.

я не говорю себе: не трогай его. не говорю: сделай ему больнее, чтобы он узнал, каково было тебе.

я целую его жадно, отказываясь разделяться. поддаюсь к его движениям, давая стянуть с себя платье.
я избавляюсь от его ремня и джинсов, потому что каждый миллиметр, что нас разделяет, заставляет ненавидеть мироздание за созданную одежду когда-то.

я хочу, чтобы он был во мне.
я хочу, чтобы я была вся его.

я хочу. хочу. хочу.
поэтому просто повторяю тихо:
— я хочу тебя.
вторю за ним, покрывая своими поцелуями каждую часть его тела.

оказаться снова под, прижатой к постели, но не вдавливаемой в нее. поддаться наверх, чтобы не посметь разделяться.
твори со мной все, что захочешь.

i'm all yours.