у леи очень красивые губы.
она знает об этом, когда подводит их яркой помадой, хотя обычно предпочитает незаметный блеск. или когда изгибает в самодовольной улыбке, выполняя совершенный пируэт, который бы хотели повторить все остальные. или когда замечает пристальный взгляд какого-нибудь мужчины на них, представляя, что он мог бы с ней сделать.
у леи очень красивые губы.
ими она любит кусать.
<////>
я сижу на стуле, внимательно оглядывая бегающих вокруг девочек. они снуют по квартире, пока я думаю, на кой черт с таким неистовством собираться в несчастный клуб. в голове лишь пара вопросов: вы так мечтаете потрахаться? чувствуете, что совершаете кошмарное преступление, когда должны по режиму спать в это время? осознаете, что алкоголь помешает вам завтра классно станцевать на сцене?
если да, то просто выдохните и получите кайф.

но лишь закатываю глаза.

справа доносится:
— можно я возьму твой топ с блестками?
— да пожалуйста.
— а подкрашусь этой помадой?
— хоть всеми.

когда живешь с двумя коллегами (у меня язык не повернется назвать их подругами), то привыкаешь к тому, что все твое — мое, а мое — твое. либо ты делишься, и у вас что-то наподобие теплого мира, либо нет — и привет холодной войне. не то, чтобы я не могла отстоять свои шмотки или порой не брезговала чужие прикосновения, но такой порядок вещей давал какую-то... уверенность? в том, что если вдруг закончится тушь, мне дадут новую. или, что за наличием продуктов в холодильнике следить нужно не самой.

я спрыгиваю со стула, чтобы встать у двери и намекнуть лили и одри, что пора заканчивать со сборами, но недовольно щурюсь, проходя мимо зеркала. блять.
в голове мелькает мысль:  а вдруг..?
а вдруг мне тоже захочется хорошенько потанцевать, не вытягивая вперед носки; а вдруг попадется кто-нибудь там интересный, и тело решит расслабиться; а вдруг кто-нибудь решит, что я хуже. или некрасивее. или глупее.
ох блять. как тяжело быть женщиной.
глубокий вдох. и иду менять джинсы на что посимпатичнее.

черное платье, едва прикрывающее ягодицы, но закрывающее все остальное — сойдет.
теперь можно идти вперед.

мы врываемся в сооружение, снаружи мало похожее на клуб, но встречающее нас разрывным битом и неоновыми бликами. на секунду я останавливаюсь, рассматривая эту картину: толпа пьяных, скорее всего, уже потных взрослых людей, которые внутри все еще остаются детьми. насколько сильно я любила подобные места? не выносила их на дух,
люди говорят, что они танцуют. но давайте признаемся — это больше похоже на приступ эпилепсии.
мало кто умеет на самом деле двигаться в такт. управлять телом в той мере, чтобы вызывать желание и восторг. мало кто вкладывает в свои движения хоть что-то, кроме животных инстинктов. их танцы — как танцы несчастных животных во время привлечения к себе самца или самки.
я скучающе зеваю, направляясь к бару. лучше выпить пару шотов и относиться ко всему вокруг попроще, чем испытывать это острое желание высказать все в лицо.

самое хуевое во мне — говорить прямо все, что появляется на языке.

лили и одри теряются из моего поле зрения. я листаю ленту в инстаграме, оглядываю пару, которая начинает сосаться рядом, и думаю, что здесь ловить мне совершенно нечего. первый шот опрокидывается быстро, второй — еще быстрее. кровь разгоняется, и теперь пребывание тут не кажется настолько глупым.
я выхожу на танцпол, чтобы разрядиться, потому что, честно признаться, мне это очень нужно.

руки на своей талии я замечаю спустя двадцать минут. замечаю, как они обхватывают почти по-свойски и тянут к себе. как позволяют себе больше, чем требуется. я пытаюсь понять, в какой момент сама позволила это сделать, и насколько мне это нравится — все находится под сомнением — а потому поддаюсь оттуда подальше.
танцы танцами, но, кам он, чувак, хватит меня лапать.
— стой, давай потанцуем! — он обхватывает меня за локоть, но не сильно грубо, просто тянет на себя.
— спасибо, мне надоело, — перекричать техно-саунд становится почти невозможным.
— да подожди ты, — на секунду я даже и правда думаю убавить обороты. просто потому, что ну сколько можно отшивать несчастных парней? но на глаза мне попадается лили, которая требовательно машет рукой, чтобы я к ней подошла,
— не сейчас.

парень остается где-то за моей спиной.
(что-то во мне даже этому расстраивается)

— вы куда пропали? я вас потеряла, — у меня недовольно сдвинуты брови и поджаты губы. лилс смеется, оглядывая меня с головы до ног, только что вырвавшуюся с танцпола, — я бы не сказала, что ты тут без нас скучала, — она игриво подмигивает, пока я закатываю глаза.
кстати, про глаза — ее блестят как-то странно.
мне приходится даже приглядеться, чтобы понять, в чем секрет.

— а одри где?
— я кстати об этом, — лили заминается, что мне уже категорически не нравится, — у тебя с собой нет денег?
окей, интересно. у девчонки не хватило бабла на выпивку?
— есть. она не может позволить себе купить коктейльчик? пусть склеит кого, с ее фигурой и лицом это несложно, — я говорила правду. объективно: одри была самой смазливой из нас. самой сговорчивой — тоже.
— она хочет не коктейль.
блять. до меня и правда слишком долго доходят какие-то вещи.
я шумно делаю вдох (шумно это было бы, если бы мы стояли дома или на улице, а не здесь), отворачиваюсь, пытаясь прикинуть, какие последствия нас потом встретят: днем репетиция, вечером — выступление. но они обе уже пьяны и, по всей видимости, будут, так сказать, very high. если денег дам не я, даст кто-нибудь другой. или, что еще хуже, меня запишут во враги народа.
я задумываюсь над тем, что на меня это не имеет никакого влияния: обдалбливаться, нюхать или глотать будет не моя персона. танцевать на их фоне я буду еще лучше. о том, что балерины увлекаются систематически наркотой — всем известно. девчонки не маленькие девочки, чтобы я их останавливала или хватала за руки. хочется факапнуться — пожалуйста. я могу дать деньги на это в долг.

— только беру я.
глаза лили начинают блестеть еще ярче. в неоновом свете это выглядит пиздец как жутко.

когда мы сворачиваем за угол, и я вижу одри, которая слезно упрашивает сделать ей скидку, у меня дергается рот. дергается, потому что нечего так унижаться перед непонятно кем, пусть тебе и очень сильно чего-то хочется.
я внимательно рассматриваю парня, который стоит с ней рядом — есть в нем что-то едва уловимо знакомое. улыбка, глаза, руки — я точно где-то их видела, но прежде чем начать усердно гулять по собственным воспоминаниям, забиваю хуй. в конце концов, мы могли просто увидеться где-нибудь типа здесь.
или же не здесь.
главное, что с наркодилерами меня ничего не связывает.
чтобы стать примой, нельзя иметь такие привязанности. если признаться, нельзя иметь никаких.

— серьезно? ты берешь у этого? — в прошлом месяце я видела майки — одного их знакомого, который угостил нас парочкой колес. он был забавным и симпатичным, а еще куда приятнее этого.
наверное, на моем лице можно прочитать все, что я о нем думаю, но я протягиваю банкноты — разве что-то еще от меня нужно?
— дай, сколько она просит, — мне он не нравится. взгляд его — тоже.
(он точно мне был знаком)

мозг загружает информацию.
долго загружает.

он пытается обновить все имеющиеся в системе данные, чтобы откатиться до прошлых версий и возобновить дальше функционирование своей работы.

парень на меня смотрит, и взгляд у него почти что пиздец.

мне не нравится, что он говорит. я напрягаюсь, у меня сжимаются скулы и немного сводит от злости челюсть. чего? а больше тебе ничего не надо?
я спрашиваю у него это вслух:
— больше тебе ничего не надо? — имея в виду, что, может быть, давно никто не проезжался каблуком по его паху, а он так по этому соскучился.
когда девочки испуганно переводят взгляд с него на меня и делают первое движение за наркотой, я закатываю глаза. как-то само собой вырывается, — я не советую возвращаться сегодня домой.
вообще не советую туда возвращаться теперь.
отворачиваюсь от них.

вот так ты идешь, чтобы взять им парочку "радуг", а эти суки променивают тебя на них же. не думала, что моя дружба так дешево стоит.

ситуация выходит забавной. он меня знает, я его хреново помню. его это бесит (?), меня бесит, что приходится здесь оставаться.
— знаю, котик, — у меня глаза точно две щели, готовые выпустить парочку молний в адрес этого парня, наглый тон и похуистичное поведение в ответ, — но мы же ведь не обо мне.

на самом деле, кажется, теперь все было обо мне. эта наша встреча, его взгляд, чрезмерное приближение.

на его фразу о том, что меня приобрели за четыреста долларов, тело само собой дергается, а рука тянется, чтобы схватить его за футболку или же наотмашь дать по лицу. но я стою. стою же, блять, потому что что-то внутри так противно попискивает о том, как я умудрилась флопнуться только что.

— и что теперь? думаешь, я буду твоей подружкой на побегушках? — я бы сказала, что ему это не светит. и не потому, что я не связываюсь с кончеными мудаками — только с такими на деле я как-то и оказываюсь в долгих знакомствах, чего стоит сидкей — полный болван с алкоголизмом и невозможностью удержать член в штанишках дольше, чем на пару недель. — четыреста баксов, и «я вся твоя»? — если по моему лицу не видно, что ни-ху-я, то у него большие проблемы со зрением, — ты, кажется, пересмотрел порнухи.

ядом леа нортман умеет пыляться лучше, чем чем-либо еще.

но нехотя я движусь следом за ним. делаю шаг за шагом, медленно, соблюдая дистанцию. если он заведет меня в какую-то подворотню, у меня будет возможность съебаться отсюда подальше, если же там что-то интересное, а паскудное любопытство только это и может нашептывать, то я не могла подобное пропустить.

— может, хотя бы напомнишь, как тебя зовут? — попытка — не пытка, а я остро нуждалась в том, чтобы узнать. его походка и удаляющаяся все больше спина вдалеке отдают чем-то ужасно знакомым. как будто эту манеру я наблюдала не один раз, как будто знала в подробностях из чего именно он мог состоять.
какая-то то ли детская, то ли животная реакция заставяет напрячься и внимательнее начать его осматривать.
я знаю его.
сука, я знаю его.

мы идем потихоньку. мысленно я рою могилы лили и о.

в голове судорожно происходит движение шестеренок: дин, дик, джек, джон... джона! это же джона! мать твою, джона!
я останавливаюсь на месте, застывая и неспособная двинуться дальше. сглатываю, потому что вдруг нервничаю. сколько прошло лет? когда последний раз мы видели друг друга?

и блять. я забыла джону, черт побери.
как я забыла джону?
как я могла его не узнать?

в голове мелькает, как я сваливала с конца репетиций, чтобы уехать с майлзом куда-нибудь подальше от привычной обыденности. как он протягивал мне пластинки, которые я пробовала одну за другой, растворяя их в поцелуе. как зачитывала стихи, которые знала наизусть, а потом во все горло орала что-нибудь из металлики или раммштайн, стоило ему их включить.
если бы моя бабуля знала, с кем я связалась в свое время, если бы она хоть раз увидела его — вряд ли так спокойно реагировала на все мои перемещения с труппой по сша.
я помню, как однажды упомянула его в диалоге с роном — и как у него заиграли желваки на лице, но он лишь пожал в ответ плечами. джона майлз — это не тот парень, рядом с которым хотят старшие видеть свою дочь, но...
мне с ним пиздецки нравилось.

мы разошлись так же неожиданно, как сошлись когда-то. проведенные дни остались позади и больше не маячили перед глазами. иногда он мелькал в моей памяти, врываясь в ежедневную рутину: сначала тебе кажется, что все отлично, а потом тебя возвращают туда, где правда было хорошо.
например, когда даже такой ублюдок как он, коим всем казался, вроде как что-то испытывал к тебе. и вроде как даже не стеснялся этого показать.

никакой связи после.
ни одного сообщения.
ни одного звонка.

джона майлз остался где-то там, и больше не должен был появиться, но
[indent] вот он
[indent]  [indent] здесь.

— джона, — я выдаю его имя сама.

он не останавливается то ли потому, что не слышит, то ли потому, что не хочет реагировать на меня. мне приходится ускорить шаг, чтобы пытаться нагнать его, — майлз! — говорю громче, почти догоняя, хватаю за рукав.
и как будто мне снова двадцать.
и как будто я ловлю очередной приход, потому что юна и могу себе это позволить.

я хочу спросить у него, что случилось в его жизни, как прошло все это время, что, блять нового. хочу сказать, что больше не балуюсь всякой херней (кроме мужиков, с которыми связываться себе дороже), что была примой, что выступала на сценах нью-йорка, вегаса, лос анджелеса. что мы были в вашингтоне, что на меня смотрел трамп и... и столько всего, блять, что я успела пережить, но в итоге потерпела сокрушительное, мать вашу, фиаско.

— я бы сказала, что тебя не узнать, но давай будем честными, — смех проскальзывает в голосе, — нужно было принять, чтобы вспомнить твое лицо..

не то, чтобы я теперь это все юзаю.
точнее не юзаю.

точнее иначе мне не вернуться на прошлый пьедестал, а я больше не хочу так больно падать. поэтому со старыми привычками завязано, пока девчонки продолжают находить способы разнообразить скучную жизнь.
я жду, пока они все посыпятся, чтобы встать на кости и пройти обратно наверх. каждый должен быть на своем месте, и мое совсем не в атлантик-сити.

и не твое, майлз.
так какого хуя ты тоже здесь?

Пиздец.
Леа смотрела на Сидкея и знала, что будет пиздец.

Все было понятно еще в ту минуту, когда он сначала зевал на ее выступлении, а потом умудрился заснуть. Нортман не поленилась спуститься вниз сразу после и попросить его удалиться отсюда нахуй.
— Видите ли, — голос у нее такой ангельский, а глаза явно желают сгореть где-нибудь побыстрее уже, — я люблю прекрасное, — как представительница прекрасного, блять, — а вы скорее понравитесь какой-нибудь свинье.

Леа, конечно, не хрюкала, но, трахаясь с Сидкеем спустя пару недель у него в апартах, стонала достаточно громко. Можно сказать, очень громко. Сидкею это в ней нравилось.
(Помимо большого списка остальных черт)

Леа знала, что будет пиздец, когда отшивала его снова и снова, но получала цветы, трезвую физиономию, ловящую ее после репетиций, и такую же трезвую единственной на первом ряду во время ее выступлений.
Знала, когда задирала юбку, расстегивала бляшку на его ремне, поддавалась сзади и давала делать с собой вообще всё, что ему хотелось.

Нортман находила ему отмазки, пока мозг отчаянно намекал, что пора съебывать в любом направлении, лишь бы от него подальше. Смотрела сквозь пальцы на ебанутые выходки, игнорировала вопросы девчонок из труппы, директора и даже пары инвесторов.
« Адреналина захотелось, что ли, Нортман? »
« Ты думаешь, твой имидж стоит этого всего? »
Леа делала вид, будто бы ее не ебет, что количество поклонников, а, следовательно, и букетов, сократилось втрое, ожидающих ее подле всех мест ее пребывания папарацци — увеличилось вдвое, а количество нервов, что как-то продолжали функционировать, стремительно неслись к нулю.
Лее, блять, Сидкей нравился. И как он с ней спал, нравилось, и как на неё смотрел — тоже нравилось.  Да даже вся эта его ебаная хуйня не то, чтобы заставляла ее как-то его ненавидеть.

И даже сейчас, когда он по-хозяйски влечет ее к себе, целует, а после не оставляет выбора, ехать с ним или же на такси, он ей тоже нравится.
Хотя нихуя не должен.
Мозг Нортман катапультируется, психуя, что она даже не берет его в свой расчет.

Она вспоминает, что он связан со словом пиздец, и что не зря она его избегала в тот момент, когда Джошуа пару раз теряет управление мотоциклом, проезжает мимо требующегося поворота и матерится, скролля сообщения в вотс-аппе.
— Может, ты прочитаешь их, когда мы доедем? — Нортман не то, чтобы приебывается, скорее просто думает о безопасности. Как раз о том, о чем Сидкей не думает вообще.
— Убери ебаный телефон,, — она цепляется за него сильнее и злится от того, что нельзя было просто поехать на обычном автомобиле. Тон точно змеи.

В какой момент все именно произошло, Нортман не знает.
Джошуа просто сломали. Или мотоцикл сломали.
Или господь решил их на парочку проучить.
Сначала они едут. Едут, черт побери, как-то, пусть его систематически и уносит в непонятную сторону, она кричит, просит смотреть на дорогу, сосредоточиться и сфокусироваться как-то на происходящем вокруг. Потом он снова пьет, пока она отворачивается в другую сторону, наблюдая за тем, как солнце рисует дугу.
А после
[indent] —
[indent]  [indent] боль.

Она смотрит наверх и не понимает, что произошло. Только левый бок пиздецки болит. Леа пытается приподняться, но не может, и, тихо постанывая, опускается на землю обратно.
Пиздец — думает Леа.
Вот оно — думает Леа.

Справа Сидкей начинает ржать.

Леа выдыхает. Этот уебан жив, и ей становится легче, а потом ей становится страшно. И очень обидно. И зло.
— Завали ебало, Сидкей, — она шепчет, пока переворачивается, чтобы его увидеть, — завались!
Камень под рукой оказывается как никогда кстати. И как никогда он точно попадает в цель.

Каким нахуй образом Нортман, которая только что даже приподняться не могла, встала на четвереньки и направилась к Джошуа, неизвестно. Но что она подошла близко — дохуя близко — к лежащему на траве своему ебучему парню — это факт. Леа хватает его за грудки и хрупкими руками бьет в грудь.
Ей похуй, что ему больно.
Ей тоже дохуя больно.

Она пихает его, толкает, пинает, таскает — делает все, что только способна — хотя будем честными, ни на что толком не. И в какую-то секунду понимает, что сейчас расплачется.
— Пиздец, — вырывается, и Леа резко отшатывается от него.

Закрывает руками лицо и откидывается на спину на траве. Не хватало еще, чтобы он увидел, как её хуёвит, и от этого она плачет.

А потом у неё всё снова начинает болеть. Ее глаза фокусируются на собственном теле — синяки и ссадины, ужасные царапины, ободранная кожа, и острая боль в ногах. Она переключается с истерики на острое опасение.
Не дай бог. В мозг приходит осознание. Пожалуйста, нет.
Через пять дней важное выступление. Завтра с утра должна быть репетиция. Леа Нортман играет роль Одетт — главную, ебаныйврот, роль, о которой мечтают все.

Она закрывает глаза.
Где-то в голове: уйди нахуй. Уйди нахуй. Уйди.

Чтобы получить эту роль, Леа ебашила в зале двадцать четыре на семь, иной раз отказывая себе во сне и еде. Она похерила все отношения с девочками из труппы, потому что позволила себе быть сукой, что идет по головам. Она улыбалась, когда было нужно, и показывала клыки, когда ее кто-то трогал.
Леа взяла своё.
Это её сейчас махало ей ручкой.

— Катись нахуй, Сидкей, — выходит глухо.

Неизвестно, что именно она имеет в виду: съебаться ли ему в направлении ею любимого мужского органа сейчас, чтобы она перебесилась, или же она знаменует таким образом, что нахуй катится всё их подобие отношений.
Она и сама в душе не ебет.

— Отъебись от меня.

Кажется, из тебя хуевый вышел бы снайпер, Джош. Бомбы случайно подорвалось две.

ну что за блять.

одри и лили убивают меня своими глупыми выходками. я стараюсь не быть максимальной занудой, но с трудом сдерживаюсь, подписываясь под какими-то их капризами и идиотскими предложениями.
то пошли на вечеринку, которая непонятно кем устроена; то на тусовку в подпольном клубе, которая длится сутки, и все выходят из нее объебанные и потные; то давай прогуляем репетиции, ибо что они без нас сумеют сделать.

я хожу на каждую, потому что так нас приучили в орегоне.
я хожу на каждую, потому что после планирую ходить по чужим головам.

если хочешь быть наверху, то сумей туда залезть. и не упасть после. именно так меня приучили. именно так я планирую поступать.

в какой-то момент их легкое настроение даже передается мне. после того, как я целый месяц игнорировала их прогулки, оставалась в квартире, запиралась в комнате, стоило кому-то из них прийти непонятно с кем — я стала иногда даже поддерживать их начинания. в конце концов, атлантик-сити был больше портленда,  и пусть труппа была откровенно слабее,  здесь было куда пойти.

они обсуждали, как легко затариться, если знать правильные места, а я закатывала глаза, потому что перебесилась еще в возрасте девятнадцати лет. в конце концов, чем можно удивить двадцатипятилетнюю девушку, что выступала в таких городах,  как вашингтон, вегас, ла?
типа, девчонки, вы серьезно?
вы затираете мне о таблетках, которые можно раздобыть у какого-то соседа, словно бы этим произведете на меня впечатление? кам он, детский сад, группа ясли. девушки уровня леи нортман увлекаются таким в колледже, а к данному моменту думают о другом.

(впрочем, девушки уровня леи нортман вообще не должны были так упасть)

сообщения ронни остаются до сих пор без ответа. я смотрю на ебаную одну галочку возле, не понимая, какого черта ни одна из них не меняется на две.
он всегда хуево отвечал и вечно менял номера телефонов, но как бы то ни было, давал знать, что существует.
'да, леа, я проебался снова, но я все еще здесь. все еще дышу, живу, хожу по бренной земле и обещаю тебе не облажаться'. ни одной весточки за последние девять месяцев.
все его друзья, связь с которыми я имела когда-то, лишь пожимают плечами, списывая все на его непостоянство. будто это могло быть чем-то новым, и я не не была в курсе последние десять лет. они говорят, что объявится, и вообще слышали, что он шикует где-то неподалеку от атлантик-сити.
и вообще, может быть, находится в атлантик-сити.

я пытаюсь навести справки, но выходит одна сплошная ебала, и где-то между репетициями, поисками собственного братца, начинаю понимать, что повеселиться совсем бы не помешало.

очередное утро начинается с их гундежа.
— может, пойдешь с нами уже вечером до соседа? – одри так улыбается, как будто уже предается вечеринке в своей голове.
— куда? — я пытаюсь вспомнить, что за сосед, о котором они говорят, перебирая почту, что пришла за последние дни. счет, всякие рекламные листовки, прочая муть и.. что-то еще. я внимательно осматриваю получателя и вижу northman.
где-то в голове что-то бьется. что именно, я не понимаю.

подобные флешбеки были еще во времена школы, когда девчонки написывали ронни в попытке его склеить милыми вещами. даже не знаю, на что толком они рассчитывали, зная характер и нрав моего братца, что скорее бы замутил с теткой постарше, чем с какой-то ванильной и милой принцессой.
принцесс, кстати, он не переносил на дух.
поэтому я умею бить в пах, в грудак и хватать за кадык. все лучшее досталось мне от него.

у меня слегка подрагивают руки, и я киваю им на автомате.
— серьезно? да неужели! — одри, кажется, готова вскочить и начать бить в барабаны от радости, но я продолжаю смотреть на фамилию на письме. блять, это же ведь не мне — я смотрю на адресата, и понимаю, что это явно никак не связано со мной.
тем не менее, в голове мелькает шальная мысль: вдруг ронни решил зайти с другого угла? и все настолько хуево, что теперь ему нужно выдавать себя за левого человека?
пальцы вскрывают конверт быстро. мне не то, чтобы стыдно, но я делаю это немного с опаской. вчитываюсь в текст и вообще не понимаю, о чем там именно...
что это, блять?

проплывающая мимо лили резко выдергивает конверт из рук.
—эй! — я дергаюсь, резко поднимая на нее голову, — ты чего взяла почту нортмана?
мы смотрим друг на друга, пока я пытаюсь прогрузить ебучую информацию.
— какого еще нортмана? я нортман, блять, — если по моему лицу не видно, что я готова впиться клыками в горло и разорвать всю ее нахуй, то даже не знаю, как еще дать понять, чтобы она отъебалась.
— соседа...
мне не нравится ее лицо.

мне вообще нихуя не нравится происходящее. какой нахуй сосед?
я произношу это вслух:
какой, блять, сосед?
наверное, если бы я была поприветлее, милее и более нежной, то знала бы, о чем она говорит. но все мои походы на улицу сводились к тому, чтобы дойти до магазина или устроить пробежку в ближайшем парке, погулять по паре кварталов, послушать в кофейне музыку. балет. репетиционный зал. театр. иногда кино.
никаких знакомств с соседями, попытками с ними подружиться или хотя бы узнать, кто делит с нами верхний и нижний этаж и всего остального, что делают люди для того, чтобы социлизироваться.
двух курочек рядом со мной достаточно для того, чтобы хотеть вешаться на стенку и не желать более ни с кем общаться. ну, по крайней мере, мне.
одри молчит, а потом произносит, — к которому ты согласилась сегодня пойти. из квартиры напротив.

я приподнимаю правую бровь и наклоняю голову в бок. серьезно? два нортмана на одной лестничной площадке?
— не удивлюсь, если единственные нортманы во всем атлантик-сити оказались здесь.
(после я не буду смеяться из-за этого.
после я буду думать, как можно было оказаться такой феерической дурой, не способной увидеть очевидное.
как можно было так проебаться?
леа, блять, как?)

тем не менее, бумажка с непонятной мне хуетой оказывается сложенной обратно в конверт, и я не очень аккуратно закрываю его.
к вечеру мы собираемся.
они прихорашиваются, я, сузив глаза, начинаю подумывать, что и мне бы стоит.
короткая юбка, оверсайз футболка металлики с завязанным на боку узлом, большие серьги-кольца, которые я так любила. пару цепочек на шее. рок-н-ролл стайл, который нахуй никому толком не сдался.
мы выходим из нашей квартиры, двигаемся прямо на расстоянии пары метров и — вуаля — оказываемся здесь.

лили улыбается во все тридцать (я подозреваю, что наш сосед ей нравится) и пару раз стучит.
ну заебись.
мы как шалавы на выданье. выбирайте, котик, кого именно хочешь из нас троих трахнуть, а остальным отдай желаемую дозу.

— кам он, мы будем так долго ждать? — терпения у меня столько же, сколько нервов до рождества — нихуя то есть, — я так успею себе гроб заказать и в нем уже на тот свет отправиться, — поэтому я по-хозяйски дергаю за ручку, и, когда она поддается, тяну дверь на себя.

девчонки сзади переминаются, я спокойно захожу внутрь.
— говорят, здесь поживает дружелюбный сосед? я случайно вскрыла твою почту.
упс ой.
но о свершенном говне лучше же сообщать сразу?

(жалко, что ты мне не сообщил)