Когда Синди врала, у неё довольно мерзко повышался голосок, будто кто-то нажал высокую ноту у неё на связках и не отпускал ровно до того момента пока она не начинала сама верить в то дерьмо, которое на блюдце подносила.
— Незачем волноваться, у него нет никаких доказательств, твое слово против его слов, а это, —  её тон вдруг срывается на паузу, в которой слышно шуршание бумаги, а затем легкое почавкивание. Сидни и сама знает, что незаметно врать не умеет, впрочем, как и то, что конфета не поможет прочистить связки. — Это тупик, — с выдохом, — Джош, ну я тебя когда-то подводила? Мы купили все записи. В-с-е.
Сидни облокотилась своими широкими бедрами в офисном костюме на стол. Ни черта у неё не было на самом деле, но не потому ли она лучший адвокат Брентвуда, что всегда знала, как сделать так, чтоб таки по итогу появилось ровно в сроки к слушанью.
На той стороне линий Сидкей пробирался сквозь пробку на одиннадцатой улице. Маневрируя мотоциклом между крепко забетонировавшимися тачками в железных очередях, он делал это скорее машинально, ибо то, что говорила Синди, ему не нравилось от слова «нихуя».
— Заканчивай пиздеть, я и так блять с вашей конторой скоро нахер обанкрочусь, — гарнитура на шлеме, шум улицы и отдаленность его рта от микрофона несколько глушили его гудящий, заполненный тупой агрессией, голос.  Его так уже заебало иметь дело с Синди, её партнерами, самой адвокатской конторой, будто это они за него творили весь тот пиздец в его жизни. Джошуа Сидкей никогда не умел признавать своих ошибок, а вот подобным своим вредным привычкам он оставался стабильно верен. Так и сейчас ему гораздо проще концентрироваться на том, что эта шарашкина контора присылает счета все крупнее, а отношение к делу у них такое же – ни черта, сука, не делать, только своими шершавыми языками чесать ему гриву.
— Если я проиграю – хуй вам в жопу, а не деньги по счетам.
Джош сдирает с себя шлем вместе с гарнитурой и бросает его на капот тачки рядом, прогибая слегка железо.
Синди перезванивает, и мобильник летит туда же, к ебеням вместе с этой тупой сукой на линии.

В первом же паршивом минимаркете Джош покупает бутылку Джемисона и начинает дуть его с горла, ещё даже не расплатившись. Девчонка с синими волосами и пирсингом в носу на кассе, смотрит на него при этом своими полными удивления глазами. Ей так повезло, встретить Сидкея из Стингрея, да ещё глотающего пойло с бутылки («это так увлекательно, вот бы получилось сфоткать»).
Сам Джош тем временем начинает давиться алкоголем и выплевывать его на пол вместе с вязкой слюной. Он не слышит, как щелкает камера телефона, и начинает лить вискарь себе на голову и трусить слипшимися волосами. Ему кажется так он остынет. Если бы.

— И куда ты дел прошлый? — вместо «а чего от тебя несет бухлом с обеда?» Баркли слишком долго на него работает, чтоб задавать риторические вопросы.
— Проебал, че непонятного-то, — отвечает Сидкей и ловит рукой шлем, протянутый только что тем самым умником с дурацким вопросом. Если он попросил подвезти шлем и новый телефон, значит он это все проебал, что не ясно-то?
— Карточка есть, все номера на месте. Может тебя подвезти?
Сэмуаль Баркли — один из его челяди на побегушках, не самый худший из. Этого он уже запомнил хорошо в лицо и даже наверняка со второго раза правильно вспомнил бы его имя.
— Слушай, Бен? Сэм? — попытка не пытка, — Короче, до пизды. Купи сиг и минералку, а потом сьеби отсюда в свою бедноландию или где ты там перекантовываешься, пока ты спущен с поводка.
Сэм молча кивает и в который раз обещает себе, что в следующий раз завалит Сидкею по морде и наконец-то уволится. И никогда, естественно, так ничего подобного не сделает.

Амелия говорит, что вечеринка должна быть потрясной, это чей-то там день рождения и вроде как там как раз будет удобно перетереть с группой. Джош разговаривает с ней пока принимает душ и дрочит для разрядки. Представляет задницу Леи и совершенно не думает о том, что ему надо будет с кем-то там встречаться и решать вопросы. Да ебал он это всё в рот. Но на вечеринку пойдет, конечно, ибо хули нет, собственно, и балерину свою выгуляет, чтоб не пиздела потом что он на неё забил.
— Блять, — тяжело дыша, выдыхает Сидкей и закрывает глаза, склоняясь головой на плитку.
— Что? Повтори, — голосок возмущенный, но это у нее перманентное состояние.
— Буду, — он только что кончил, ему говорить не хотелось, но даже повторил, — буду я, короче.
Амелия еще треплется что-то о том, что он должен подписать какие-то бумаги и что ей звонила Синди и что он свинья и ещё что-то.
Ему так похуй.

Блядская двухколесная карета подана, а принцесса застряла в своем замке. Пока та собиралась, недопринц похлебывал ром из железной фляги, сидя на мотоцикле. Он дома ещё вылил пол банки парфюма на себя, чтоб несло не только легким флером трав и спирта, а ещё и чем-нибудь более приятным для её вечно возмущенного носика. Не то, чтоб хотел ей угодить, в этой жизни он заботился только о себе, но ожидал, что сократит объём её доебываний, что в свою очередь прекрасно влияло на его нервную систему. В последнее время у них что-то нихуя не ладилось и это могло бы даже его слегка парить, если бы он умел заморачиваться по этому поводу. Сидкей в принципе считал, что как бы – пока его все устраивает, значит и её должно, ибо так в его, плавающем в алкоголе, мозгу был устроен мир вокруг него.
— Чешки подобрать быстрее не могла? — протягивает Сидкей после легкого поцелуя в уголок губ. Лучше стартовать на неё первому, а то ещё поймет, что он опять залился и откажется вообще куда-то ехать. В таких ситуациях коэффициент полезных действий близится к нулю, конечно, но Сидкей верил в лучшее.

Леа закрывает рот. Открывает, снова закрывает. Недовольно хлопает дверью, тихо шлет все происходящее нахуй. Очередное сообщение от участливой подружки из труппы: «Смотри, это твой крошка Сидкей».
Леа в ответ пишет: «во-первых, нихуя он не крошка; во-вторых, можешь пройти нахуй; в-третьих, если очень повезет, однажды попадешь на его».

Что Джошуа в который раз выдал какую-то хуйню, можно было догадаться сразу. Но Лорелея Нортман любит, блять, верить в сказки с периодичностью в симпатичных долбоебов, что оказываются у нее на пути.

Нортман возвращается на репетицию, будто ничего из произошедшего ее царскую головушку не ебет и продолжает выдавать в совершенстве плие. Каждое движение — злость. Она двигается в такт музыке, но мыслями сосредоточена на Сидкеевской выходке — проблеваться прямо в магазине, насрать на камеры и малолетку, нанести урон чужой тачке... Хорошо хоть, что не пришиб эту малявку и не уебал кого-то еще по дороге. Спасибо, дорогой Джош, то-то все удивляются, что она не таскает его с собой на их систематические дохуя важные аристократические тусовки.

Леа делает вдох. Потом делает выдох. Потом репетиция заканчивается, и она снова выдыхает, оказываясь в воде.

— Слушай, вы правда вместе? — глаза у Берты такие шокированно-большие, пока она детально рассматривает солиста поп-группы на фотографии, где тот выглядит, ну дай бог, не как свинья, — И прям надолго?
Леа с трудом держит язык за зубами, чтобы не выдать какую-нибудь гадость, натягивает майку на голое тело, джинсы, поправляет шмотки в сумке для тренировок, — Сидкей на долгосрочную перспективу может только в секс.
На большое она в его плане и не рассчитывает. Уже так недель шесть.

Трубка начинает отчаянно трезвонить, и она отвлекается на то, чтобы поговорить.
Что все в труппе не могут понять, какого черта Леа вообще умудрилась связаться с кем-то настолько конченым, знают все. Что она сама как-то не до конца может это понять, наверное, столько же.

— Скажи, что ты будешь с Джошуа на вечеринке, — Кира в телефоне взвинченная и громкая, Леа думает, на кой хуй вообще поделилась с ней своим номером, но раз уж, блять, мутишь с певцом, то имей совесть — таскайся с ним на важные встречи.
Что Лее искренне похуй, никто в расчет не берет. Что она заебалась видеть его рожу постоянно пьяную и не способную выдать ни одного нормального действия, тоже. Нортман шлет девчонкам адьёс, типа не мечтает провести их всех нахуй, и исчезает в тачке таксиста.  — Не знаю еще, а что?
— А что? Ты видела, что этот долбоеб выдал сегодня? — Леа давит смешок, потому что только Сидкей сам не знает, что херит все собственными руками, — Да кажется, мне кто-то скинул очередную с ним новость.
Не кто-то, а Берта. Не новость, а привычное состояние его души.

Лорелея Нортман — прима-балерина Орегоновской труппы. Ебучая Одетт в "Лебедином озере", исполнительница главных ролей, дохуя красивая манда, что дохуя красиво способна двигаться на сцене.
А рядом с ней — скандально известный Джошуа Сидкей, что ни дня не может не прокосячиться. Вуаля. По нему сохнут толпами девки, на него дрочат, умоляют их засосать на его концертах, а Леа в это время даже не помнила, как его зовут. Ну это тогда. Сейчас-то она имя и пьяная оттарабанит, вы только её попросите.

Иной раз ей казалось, что Джош просто перепутал адреса балета и стриптиз-клуба, а так как был в полусонном состоянии не очень различил, кто есть кто, и потому подкатил к ней. Иногда — что у них могло что-то выгореть, если бы он старался хоть раз думать о ком-то еще кроме себя.
Но чаще всего Леа просто внушала себе, как ей насрать было, как ей насрать сейчас и как обязательно будет. Иначе нельзя.

Когда бабуля первый раз скинула ей видос, где он хуярит какого-то мужика на стоянке с испуганными вопросительными знаками, Леа отмазалась, что это вообще не он, и всё перепутали. Спит она не с Джошуа, а Джоном, так что бабуля может дышать спокойно.
Та, конечно, нихуя ей не поверила, но Нортман старалась, как могла, чтобы не беспокоить ее старческое сердце, поэтому в следующий раз старалась как-то сильно не попадаться на глаза папарацци и избегать любопытные взгляды людей вокруг.

— Я еще не готова, — бросает Нортман в трубку, когда Сидкей звонит сообщить, что ждет ее внизу.
Медленно подкрашивает пухлые губы красным, платье выбирает короткое черное, но с закрытым верхом, из туфлей — благо умная, знает же, что тот в жизни не приедет на тачке как приличный человек — берет те, что с небольшим каблуком.

Сидкей навеселе.
Она это видит, стоит только спуститься. Навеселе, подшофе, скоро будет похож на свинью. Леа с трудом выдерживает паузу, чтобы не послать его нахуй прямо сейчас и не уйти обратно, подходит ближе, берет пальцами за подбородок и притягивает к себе.
Чмок выходит сухим. От него несет, как от вскрытой бутылки виски, Нортман сжимает его скулы сильнее, — Господи, ты опять нажрался?
Отпускает, отталкивая от себя, отходит, выуживает телефон из сумки.
— Я скоро забуду, как ты выглядишь трезвым, — Леа еле сдерживается, дабы не начать методично ебать мозги, — а, стой, уже, блять, такого не могу вспомнить, — пожимает плечами, мол, ну и правда. Улыбается ему так тепло, красиво, прям не поверишь, что заведенная до предела.
— Паркуй мотоцикл, я вызову нам такси, — голос у нее вежливый, спокойный, твердый. Но внутри злобный пиздец. Джош такую хуйню чувствует на автомате, а потому и про чешки завел речь: лучшая защита — это же ведь нападение. Леа очень хочет ему сказать, что она носит пуанты, а не детсадовские чешки и вообще, в жопе у себя пусть их ищет, если ему что-то не нравится.

Но она же заботливая подружка. Ей же не похуй, к ее великому сожалению. Потому пытается сохранять остатки мирного настроения, чтобы все окончательно не пошло по пизде, и если ангел во плоти не так выглядит, то Сидкею настоятельно рекомендуется подумать, что ему еще вообще в этой жизни светит.

Она бы хотела, чтобы Сидкей стал меньше пить.
Сидкей бы хотел, чтобы Леа открывала свой рот, только чтобы взять в него его хуй.

Ни у кого из них желания не сбываются.

Кто бы мог подумать, что балерины в миру одеваются как шлюхи.
В общем-то, если бы кто спросил у Сидкея пару месяцев назад — как он себе представляет девушек из  балета, оперы или симфонической трупы, то его недоразвитая фантазия нарисовала бы зачморенных жизнью сорокалетних разведенок в шмотках, которые они донашивают ещё за своими бабушками. И вот на тебе шок-контент: ебаная Леа Нортман.

Однажды, Амелия придумала, что у него весьма хуевая репутация и пора бы её исправлять, инсту почистить, в носу волосы убрать, научить его не посылать нахер каждого второго фаната и в целом взяться за то, чтоб наконец-то прошла и в Сидкее эволюция от пещерного человека в гомо сапиенса.
А дело это непростое, начинать нужно было экстренно, потому она зашла с тяжелой артиллерии, пригласила с собой на афтепати открытия перспективно моднявого клуба, а привела на гребаного «щелкунчика».
— Ну, блять, предупреждать надо было, я бы орешки взял, — и отрыжка пивная, как фирменный знак качества, — и к орешкам.
Наверняка Амелия в тот же вечер убедилась бы, что с первой попытки эту крепость не взять и что Джош скотина такая перевоспитанию сложно поддается. Но как оказалось у Сидкея в обороне были свои прорехи, кто бы мог подумать, что местная прима покажется ему «заебись телкой» и на «щелкунчика» он сходит ещё несколько раз, парочку из которых даже абсолютно трезвым.

«Заебись телке» шла её красная помада и задница в платье выглядела охуенно, но блять, ей бы рот помыть с мылом и выбросить из головы то дерьмо, которым она любит обмазывать его каждый раз, когда он просто хочет расслабиться и залить в себя свое рецептурное седативное на спирту. А ещё у неё нюх как у пса, хотя даже не так, нюх как у настоящей суки.
— Господь желает смены пластинки, а то эта уже в горле костью стоит, — ребром ладони ведет по щетинистой шее чуть выше кадыка, показывая как она уже его заебала. Подниматься с мотоцикла не хотелось, ибо вообще, блять, он и вправду надеялся на её благоразумие и понимание того, что нужно его отблагодарить за то, что он выносит стойко каждый раз её эти бредни и всё ещё хочет куда-то её везти. Но бабская психика это выжженное поле, можно только смотреть и тешить себя надеждами, что зачатки благоразумия там таки когда-то вырастут. Надежды надеждами, а под ногами только угли. Сидкей несколько лениво, перекинул ногу через байк и сделал полушаг к ней навстречу, она до этого времени уже додумалась вытащить телефон и вроде как вся такая дохуя деловая намеревалась набирать номер такси, хоть и не была настолько дурой, чтоб ожидать будто он даст ей это сделать.
— Оставь ебаный телефон в покое, — «иначе я разобью его нахер» уже было в глазах и, сжатом его рукой, её запястье. — Ты либо едешь со мной, либо своей лебединой походкой закатываешься обратно, — продолжает настолько спокойно, что сам несколько удивлен; на самом деле хотелось её за волосы потащить за собой, но Сидкей же не настолько имбецилен, чтоб так легко вестись на свои внутренние порывы. — Леа, — смотрит на неё пристально и скользит ладоней по изгибу талии, — не дури, — Джош кладет ладонь ей на щеку и большим пальцем ведет по губам, стирая идеально выведенный контур помады, а затем целует прежде, чем она заводит шарманку о том, что он ублюдок.

В мобильнике приходили сообщения от Амелии. Фотографии, видео, ссылки на сайты. Затем шли гневные сообщения о том, что она вкатит ему пизды, ибо только что от него отказался ещё один спонсор, а они должны были подписывать завтра новую сделку. В последнем сообщении она надеялась на то, что он использует свой шанс и поговорит с нужными людьми, а то она заебалась уже подтирать ему зад. Сидкей на все это глянул скользящим взглядом и перемотал к концу, чтоб сделать видимость того, что он всё это прочитал и принял к сведению. Конечно, она слишком давно была его агентом, чтоб не знать, что он хуй свешивал на это все.
Сообщения в WhatsApp:
— Хоть что-то прочел? Где ты?
— Конечно, мой фюрер. Как обычно – в пизде.
Джоша заебала Амелия, заебали журналисты, которые в жопу лезли, заебало терять бабло на пустом месте, заебало и то, что он вроде как где-то пропустил поворот, и теперь нужно было делать крюк, судя по гуглкарте. Опять недовольное щенячье выражение лица Нортман его тоже заебало.
Они стояли где-то посреди нигде, по правую сторону был океан и тонущее в нем оранжевое солнце. Сидкей хлебал из фляги ром, не обращая внимания ни на вид вокруг, ни на, уж тем  более, очередной приступ недовольства у его слишком трезвой подружки.

Потом он будет готов поклясться: на конституции, на библии и на разрисовке для первого класса, что ему под колеса бросилось животное, а потому пришлось вывернуть трекер. И все это будет полным булшитом, потому что на самом деле единственным зверем, который был виноват в том, что они со свистом и громкими ударами скатились в кювет, был, конечно же, сам Сидкей, который попросту в определенный момент не справился с управлением.

Алкоголь в последнее время ни черта не помогал. Приходилось заливать бак все больше и больше, чтоб хоть немного снять напряжение. Из похмелья вырываться в очередной запой и так по кругу, чтоб не свихнуться. В башке творилась вечная революция, поднятая приливом уверенности, который сменялся полным агрессии отчаянием. Внутри будто вечно заведенная атомная бомба, вот-вот, одно неправильное движение и его рванет. Тик-так, блять.

Сидкей переворачивается с живота на спину, валяясь на траве, и, будто заведенная игрушка, начинает ржать. Ему показалось на секунду, что теперь он свободен от всего того дерьма вокруг, пересрал знатно и мать вспомнил, когда тормозил ребрами. Но в определенном смысле ощутил то, чего ему так сейчас не хватало – чтоб все от него наконец-то отьебались.

Прекрасное решение проблем, Сидкей — сдохнуть.

Пиздец.
Леа смотрела на Сидкея и знала, что будет пиздец.

Все было понятно еще в ту минуту, когда он сначала зевал на ее выступлении, а потом умудрился заснуть. Нортман не поленилась спуститься вниз сразу после и попросить его удалиться отсюда нахуй.
— Видите ли, — голос у нее такой ангельский, а глаза явно желают сгореть где-нибудь побыстрее уже, — я люблю прекрасное, — как представительница прекрасного, блять, — а вы скорее понравитесь какой-нибудь свинье.

Леа, конечно, не хрюкала, но, трахаясь с Сидкеем спустя пару недель у него в апартах, стонала достаточно громко. Можно сказать, очень громко. Сидкею это в ней нравилось.
(Помимо большого списка остальных черт)

Леа знала, что будет пиздец, когда отшивала его снова и снова, но получала цветы, трезвую физиономию, ловящую ее после репетиций, и такую же трезвую единственной на первом ряду во время ее выступлений.
Знала, когда задирала юбку, расстегивала бляшку на его ремне, поддавалась сзади и давала делать с собой вообще всё, что ему хотелось.

Нортман находила ему отмазки, пока мозг отчаянно намекал, что пора съебывать в любом направлении, лишь бы от него подальше. Смотрела сквозь пальцы на ебанутые выходки, игнорировала вопросы девчонок из труппы, директора и даже пары инвесторов.
« Адреналина захотелось, что ли, Нортман? »
« Ты думаешь, твой имидж стоит этого всего? »
Леа делала вид, будто бы ее не ебет, что количество поклонников, а, следовательно, и букетов, сократилось втрое, ожидающих ее подле всех мест ее пребывания папарацци — увеличилось вдвое, а количество нервов, что как-то продолжали функционировать, стремительно неслись к нулю.
Лее, блять, Сидкей нравился. И как он с ней спал, нравилось, и как на неё смотрел — тоже нравилось.  Да даже вся эта его ебаная хуйня не то, чтобы заставляла ее как-то его ненавидеть.

И даже сейчас, когда он по-хозяйски влечет ее к себе, целует, а после не оставляет выбора, ехать с ним или же на такси, он ей тоже нравится.
Хотя нихуя не должен.
Мозг Нортман катапультируется, психуя, что она даже не берет его в свой расчет.

Она вспоминает, что он связан со словом пиздец, и что не зря она его избегала в тот момент, когда Джошуа пару раз теряет управление мотоциклом, проезжает мимо требующегося поворота и матерится, скролля сообщения в вотс-аппе.
— Может, ты прочитаешь их, когда мы доедем? — Нортман не то, чтобы приебывается, скорее просто думает о безопасности. Как раз о том, о чем Сидкей не думает вообще.
— Убери ебаный телефон,, — она цепляется за него сильнее и злится от того, что нельзя было просто поехать на обычном автомобиле. Тон точно змеи.

В какой момент все именно произошло, Нортман не знает.
Джошуа просто сломали. Или мотоцикл сломали.
Или господь решил их на парочку проучить.
Сначала они едут. Едут, черт побери, как-то, пусть его систематически и уносит в непонятную сторону, она кричит, просит смотреть на дорогу, сосредоточиться и сфокусироваться как-то на происходящем вокруг. Потом он снова пьет, пока она отворачивается в другую сторону, наблюдая за тем, как солнце рисует дугу.
А после
—
   боль.

Она смотрит наверх и не понимает, что произошло. Только левый бок пиздецки болит. Леа пытается приподняться, но не может, и, тихо постанывая, опускается на землю обратно.
Пиздец — думает Леа.
Вот оно — думает Леа.

Справа Сидкей начинает ржать.

Леа выдыхает. Этот уебан жив, и ей становится легче, а потом ей становится страшно. И очень обидно. И зло.
— Завали ебало, Сидкей, — она шепчет, пока переворачивается, чтобы его увидеть, — завались!
Камень под рукой оказывается как никогда кстати. И как никогда он точно попадает в цель.

Каким нахуй образом Нортман, которая только что даже приподняться не могла, встала на четвереньки и направилась к Джошуа, неизвестно. Но что она подошла близко — дохуя близко — к лежащему на траве своему ебучему парню — это факт. Леа хватает его за грудки и хрупкими руками бьет в грудь.
Ей похуй, что ему больно.
Ей тоже дохуя больно.

Она пихает его, толкает, пинает, таскает — делает все, что только способна — хотя будем честными, ни на что толком не. И в какую-то секунду понимает, что сейчас расплачется.
— Пиздец, — вырывается, и Леа резко отшатывается от него.

Закрывает руками лицо и откидывается на спину на траве. Не хватало еще, чтобы он увидел, как её хуёвит, и от этого она плачет.

А потом у неё всё снова начинает болеть. Ее глаза фокусируются на собственном теле — синяки и ссадины, ужасные царапины, ободранная кожа, и острая боль в ногах. Она переключается с истерики на острое опасение.
Не дай бог. В мозг приходит осознание. Пожалуйста, нет.
Через пять дней важное выступление. Завтра с утра должна быть репетиция. Леа Нортман играет роль Одетт — главную, ебаныйврот, роль, о которой мечтают все.

Она закрывает глаза.
Где-то в голове: уйди нахуй. Уйди нахуй. Уйди.

Чтобы получить эту роль, Леа ебашила в зале двадцать четыре на семь, иной раз отказывая себе во сне и еде. Она похерила все отношения с девочками из труппы, потому что позволила себе быть сукой, что идет по головам. Она улыбалась, когда было нужно, и показывала клыки, когда ее кто-то трогал.
Леа взяла своё.
Это её сейчас махало ей ручкой.

— Катись нахуй, Сидкей, — выходит глухо.

Неизвестно, что именно она имеет в виду: съебаться ли ему в направлении ею любимого мужского органа сейчас, чтобы она перебесилась, или же она знаменует таким образом, что нахуй катится всё их подобие отношений.
Она и сама в душе не ебет.

— Отъебись от меня.

Кажется, из тебя хуевый вышел бы снайпер, Джош. Бомбы случайно подорвалось две.

Возможно, он пропустил тот поворот частично осознанно. Вполне вероятно ему совсем не хотелось попасть на эту вечеринку. И уж совершенно точно у него не было никакого желания встречаться с участниками своей же группы. А если в целом, то Сидкей достаточно конченый, чтоб попросту внезапно решить, что в принципе больница — это неплохой вариант, чтоб потянуть время и продолжать не решать ничего, застыв в своем болоте из полнейшей апатии ко всему, что его окружает. И что ещё хуже в этом всем — он бы не подумал о том, что вместе с собой потащит и девчонку, которая так доверчиво держалась за него замком рук, пока мотоцикл катил крутыми горными дорогами Голливуда. Джошуа упивался своим состоянием, проблемами и потерями на каждом гребаном его шагу. Всё остальное смешалось, плыло мимо него будто разведенная водой акварель, не образовывая четких контуров, а только перетекая из одного цвета в другой и скапывая темными каплями в утиль.

Что же в таком случае для него значила Леа? — если бы она задала такой вопрос ему сама, она была бы послана, потому что ебал он в рот подобные разговоры. Если бы Сидкей хоть когда-то включал мозг или ещё какие-то части тела кроме члена, он, наверняка, пришел бы к выводу, что оказывается ему самому заходит с ней не только секс, но и в целом её общество рядом. С ней было порой до жути шершаво и слишком сложно как для его похуистичной натуры, но в целом Сидкей мог бы, как-то опрокинув определенную дозу алкоголя, признаться — после расставания с Николь, она была первой девушкой, которая его хоть кончиками пальцев да затрагивала. А для него с подобным согласиться — было сродни тому, что предать себя. Потому что Джошуа Сидкей привык любить только себя и другим места в этом союзе — не было. Но, похоже, для неё — оно нашлось или (скорей всего) она села ему на колени и имела эти его места где-то там, где он имел совесть.

Если бы он решил подохнуть, загреметь в больницу или определить себя опять под суд или в рехаб — он совершенно точно не взял бы её с собой. Не потому что таким образом проявлял некий вид извращенной заботы, а потому что в пизду предпочитал катиться в одиночку. И потому, когда начал вилять мотоциклом по периметру, передвигаясь зигзагами по пустой дороге, он всего лишь хотел повеселиться, послушать как она визжит ему на ухо и ощутить как всё крепче вжимается своим тельцем ему в спину. Её живые эмоции заряжали давно севшую батарейку у него внутри гораздо лучше любого бухла или кокаиновой дорожки. Джош не хотел, чтоб всё вышло, так как вышло. Но ирония заключалась в том, что это его обычное оправдание всей той херни, которую он с такой легкостью разводил вокруг себя.

Ему смешно, гогочет так, будто сидит на стендапе Луи Си Кея, а не валяется на траве, пытаясь между почти рефлекторным смехом вдохнуть хоть немного воздуха. А дышать сука больно, а от этого ещё более смешно. По лицу взбирается муравей, быстро пытаясь перейти свой личный Гудзон, по его коже и доставить крошку пыли в свой дом. Джош стряхивает комашню и поворачивает голову к земле, вляпываясь  щекой в траву, воняющую гнилью. Где-то между этим всем вспоминает, что был не один и даже пытается приподняться, чтоб посмотреть, куда выбросило Леа, но та сама дает о себе знать. И ему кажется она шутит, не ловит ни её тона, ни слов. Просто ему удобно думать, что в такой ситуации она будет шутить, а не злиться. Удобно ровно до того момента пока в него не летит первый камень и он не успевает даже отвернуться. Ничего не понимая, он чертыхается, затем скатывается к хриплому:
— Сука, ебанулась («что ли» проглотил) совсем? — в ответ на последующие пинки от неё. Но только лишь словами и огрызнулся. На деле даже руки её не ловит, хоть мог бы, удар у неё слабенький то ли от того, что она только что на полном ходу слетела с мотоцикла, то ли от того, что у неё даже злости уже на него не хватало. Где-то на подкорке у него срабатывает то, чего раньше за собой не замечал — слабое мимолетное чувство вины, а от того даже ловит себя на мысли, что он заслужил такую реакцию, а потому пусть делает что хочет. Бей меня моя милиция, я стерплю. Ровно с его смирением переключается и тумблер в ней — руки всё ещё упираются ему в грудь, но уже не бьют, девчонка замолкает и будто переваривает все происшедшее с ними ещё раз, а затем ещё раз посылает. И ещё раз, когда он наконец ловит её за кисть, чтоб она тут же вырвалась. Она добивается своего — чувство вины отступает, а в голове вихрем начинает закручиваться одна единственная мысль — а с хуя ли вообще он виноват? Он что блять специально свалил мотоцикл в кювет или может сам лично сломал ей чего? Он в таких же блять условиях, как и она, хули ей от него надо?

— Прекрати ныть, — смотрит в небо между ветками деревьев и пытается не слушать, как она вдруг начинает подавать знаки начинающегося рева. Дыхание у неё шумное, сбивающееся, давящее ему на мозги. Он не хочет смотреть на неё — не любит рыдающих женщин больше чем пойманный вдруг бэдтрип. Ему хочется заткнуть её, прям физически заткнуть паршивый рот и заставить прекратить заваривать горячую истерику. Вместо этого вязко трет ладонями по своему лицу, комкая кожу, и медленно переворачивается набок. Встать вот так сразу — сейчас кажется сродни покорению Эвереста. Грузнет сначала одной рукой в земле с травой, затем помогает себе ногами и пытается подняться вопреки тому, что кажется будто внутри органы натянуты веревкой, которую он, таким образом настойчиво дергает на себя. Руки все в уже начинающих вспухать ссадинах и ожогах от трения с асфальтным покрытием, одежда кое-где разорвана — на это плевать. Ему бывало и хуже, несколько пережитых передозов в анамнезе тому подтверждение. Но от того, что однажды уже пережил, сейчас легче не становилось. Впрочем, подняться удалось, голова слегка кружилась и он не сразу смог понять, где мотоцикл, когда провел взглядом вокруг. На Нортман пытался не смотреть — его бесила её истерика и выводила с мнимого равновесия, когда сейчас нужно было быть хладнокровным. Её всхлипы становились громче, видимо совсем пробирало то ли жалостью к себе, то ли злостью на него, а скорей всего и тем и другим. Это чисто бабское — есть проблема, надо начинать реветь, будто так блять можно слезами проблемы решать.
— Пиздец, да прекрати ты ныть уже, —  опять повторяет, теперь уже грубо с жесткостью проезжается, смотря на неё лежащую с высоты своего роста. Выглядела она так же как он, весьма паршиво, но так в целом — ничего блять смертельного. Хули столько истерики на сантиметр проблемы блять? Ногами, руками двигает — значит не сломала, бить его могла – значит вообще все прекрасно у неё. Но пореветь — это ж святое сука. Джош так легко ставил одним взглядом по ней диагнозы, потому как не планировал вызывать 911. Он сейчас проверит мотоцикл рабочий ли, а там отвезет её уже сам в какой-нибудь травмпункт. Скорая - это личный геммор для него, начнут выяснять что случилось, в итоге сделают тест на алкоголь и наркотики и ему пизда, он и так под судом сейчас. Ему нахер не сдались новые нелестные слова в его личном деле. И так, как только подумал об этом — будто петля на шее стала сужаться и внезапно сдавливать. Ну нахуй.
— Хватит истерить, бери себя в руки уже, прима блять.
Руки ползут в карман джинсовки, чтоб достать оттуда пачку сигарет, взгляда от неё тем временем не отводит - ему кажется она не успокоится так просто как хотелось бы.

Леа смотрит на ярко-голубое небо, пытаясь понять, почему вообще связалась с долбоебом в лице Джошуа Сидкея. Неужели в своё время не наигралась и не настрадалась с другими? Или, окей, ладно, он не был очередным, потому что в ебанутых поступках и умениях зацепить ее за живое обошёл всех предыдущих. Но как-то обычно она умудрялась вляпаться в подобие отношений (официально и положа руку на сердце: Леа Нортман встречалась только с одним мужчиной, и он был, блять, нормальный) с кем-то более подходящего ей по статусу, уму и воспитанию.
Они красиво говорили, внимательно ее слушали и не садились пьяными за руль, по крайней мере, когда она была с ними. Они нравились ее бабуле, не очень нравились ее брату, но зато относились к ней дохуя уважительно, потому что она, сука, заслуживает уважение.

Лею колошматит пиздец, и то ли от злости, то ли от боли, то ли от расстройства — неизвестно. Потряхивает, как будто кто-то поставил ее на вибро-режим и забыл выключить, а она движется все по инерции. Сил спорить с ним не было, сил даже смотреть на него не было. Она же знала, что скорее всего увидит: недовольное лицо, которое, ну естественно, считало себя полностью правым. И вообще, это все не он. Это все вышло само, а его участие в этом, блять, минимально.

Что-то говорит, ходит, как всегда строит из себя самого умного — Нортман бы сейчас в него с удовольствием плюнула, показывая, как она ко всей этой его браваде относится. И к популярности его сраной. И к неумению брать хоть какую-то ответственность за свои ебаные поступки на себя. Не говоря уже о других.

Сама виновата — думает Леа. Чего теперь расстраиваться, что из лягушки не вышло прекрасного принца?
Она и не хотела, впрочем, себе такого. Лишь бы смотрел на неё, как это Сидкей делал. Говорил с ней (в адекватном состоянии), как Сидкей. И был гребаным Сидкеем, но без этой хуйни.
Влюбилась, что ли.
Аж саму затошнило.

Лею реально подташнивает. Тянется руками к голове, прикрывает ладонью (грязной, всю в царапинах и ссадинах, meh) лицо, чувствует запах травы и крови. Комок подступает ближе, и она резко перекатывается на бок, опираясь на локоть, чтобы отвернуться сильнее от него.
Отдаёт ей приказы ещё какие-то, надо же, блять, нашёлся тут умник.
— Иди нахуй, — Леа выдавливает слова (выплёвывает) в надежде, что на нем они останутся, и пытается остановить позывы. Это все тупые нервы, которые в последнее время слишком расшатались.
И какого хуя, спрашивается?
Ну да, встречается с полным придурком, ну были проблемы с труппой, ну вышло хуево по жизни — с чего вдруг такая неженка вылезла? Нортман крепко сжимает зубы (Бог видит: представляет, как перетирает Сидкеевские слова в мелкий-мелкий порошок), агрится, скалится, — Ты что, меня не расслышал?

У девчонки-примы защитная реакция на примовская. Может, поэтому с ним и сумела так, по сути, долго находиться рядом. Да, туфли, да, пуанты, да, высшее ебаное общество, но Леа, если мы говорим именно о той Лее, что торчит дома, — это пиво из стеклянной бутылки, секс, высокий хвост и танцы, смех, подъебы бесконечные, снова секс.
У Леи и удар-то совсем не балериновский: наотмашь и резкий. Чтобы дух нахуй из человека выбить. И говор, когда хочет, тоже не тот, что должен быть.

Но она присаживается на траве, пытается привстать и не смотреть при этом на драное платье, на которое она высрала как никогда дохуя денег, на разодранные в кровь длинные ноги, на руки все в кровоподтеках. Ей завтра выступать надо будет. Завтра. Выступать. Кто ее такую на сцену выпустит? И прежде чем снова почти заплакать, сильно зажмуривает глаза. Неблагодарные крики в свой адрес она уже и без этого достаточно услышала.

Леа не знает, что Джош планирует делать, но ей как-то даже и поебать на это. До чего его пьяный всмерть мозг может додуматься? Как добить их окончательно? Скорую, как она понимает, вызывать он не планирует (мозг подсказывает, что тогда не оберется проблем, но гордость и эгоизм в ахуе возмущённо трясут головами), такси их вряд ли здесь найдёт, а из знакомых тоже очень сомнительно, что кто-то будет здесь проезжать.

— Завали ебало, Сидкей, — возможно, Леа бы и пыталась как-то быть вежливее, если бы к ней относились так же, — я буду делать, — платье своё отряхивает, останавливает истерику, отворачиваясь. Пытается уж, как-то закусывает губу, язык, закрывает руками лицо (боится смотреть на лицо), — что я захочу.

И в этом «что я захочу», наверное, даже больше, чем во всем остальном.

Нортман оборачивается обратно на своего (?) парня (??), искренне задаваясь вопросом, а парень ли он ей и ее ли вообще, и думает, даже не старается остановить поток неприятных мыслей, что делать дальше. Куда идти. Как возвращаться домой.
Ей очень хуево.
Голова кружится, ноги едва держат, пальцы трясутся (она всё краем глаза замечает, но глаза упорно отводит наверх, чтобы не фокусироваться на хуевых мыслях и картинках). Слабачка.
На саму себя тоже злится. На него — тем более.

— Ты собираешься ехать на этом своём корыте? — Леа даже не пытается скрыть издевательский смех и ржёт, запрокидывая голову, — Совсем все с головой плохо? Ёбнулся ей окончательно? В этом состоянии? — что-то внутри неё боится за него, а что-то говорит, что он и этого страха не заслужил.
В конце концов, разве ему самому на неё не глубоко похуй?
Разве это не он потащил ее пьяный с собой на мотоцикл, не он потерял управление и не он сейчас вёл себя с ней, как последняя свинья?
Хрюкнул бы ещё прямо сейчас — и не отличишь.

Она смеётся, ломано и криво, взглядом судорожно следит за каждым его движением, не веря, что он правда планирует, блять, сесть за руль.
А ещё тяжело дыша, потому что состояние у неё неустойчивое.

— Сдыхай сам, — она разворачивается в обратную сторону и идёт вперёд. — Мы закончили.

Нортман знает, что до него не дойдёт, как ничего толковое никогда и не доходило. Например, что надоедает тупая херня, случающаяся постоянно, или что иной раз хочется просто по-человечески расслабиться и знать, что никакой очередной выходки не будет. И высера в твой адрес не будет.
И что можно просто, блять, положиться, зная, что все будет заебись.
Единственное, что было заебись, помимо его внешнего вида и умения петь — это секс, но и на нем далеко не уедешь. Ровно до сложного поворота, на котором потеряешь всю способность двигаться дальше.

Но при этом она точно знает, что никуда не сядет больше с ним и его не послушает. Целее останется да и, по всей видимости, счастливее. Похуевит ещё немного, пострадает, когда доберётся до дома, залезет в душ отмокать, а потом заклеивать пластырями раны и танцевать, и в танце забудется.
И имя его тоже забудет.
Правда, с очень низкой вероятностью ей теперь кто-то из этих интеллигентов правда понравится, но Нортман подыграет. Постарается.

Вот Леа просто и шла. Куда-то по дороге в сторону леса, и что там планировал Сидкей: сдохнуть или же доехать — ее не волновало. Почти, потому что она, к сожалению, в похуизм не могла.
Ей бы правда хотелось.
Но не могла.