«Ready, are you ready?» гласил заголовок статьи в «The Hollywood Reporter» скан, которого сейчас высвечивался на экране телефона Рэда. По мере того как он проводил взглядом по строчкам материала настроение его камнями скатывалось вниз по скале с грохотом нарастающего в нем напряжения. Минутами ранее у него произошел короткий разговор с Оливией:
— Посмотри сообщения на почте. Это важно, Хенсли, — на фамилии она сделала нажим, будто он и так не знал, что когда она так к нему обращается, то хочет дать понять ему, что сейчас они разговаривают как менеджер и клиент, а не как супружеская пара.
— Блять, — «ты заебала с этими формальностями», но вместо этого, — что опять случилось?
— Прочтешь и узнаешь.
И вот Джаред читал и с каждым предложением сводил брови всё сильнее, гримасничая так будто только что его кто-то обмазал отборным альпийским коровьим дерьмом. Заголовок сам по себе имел саркастично издевательские ноты: именно так приветствовал своих фанатов Рэд на концертах. Вот это «are you ready?» было известной его фишкой, а теперь она трактовалась в ключе того, что ставила под сомнения его готовность к съемкам в качестве актера. И всё бы ничего, Джаред в принципе был уже на том этапе своей карьеры, когда предпочитал игнорировать подобные статьи и репортажи на телевидении, ибо считал низкокачественным лживым мусором. Да вот только где-то в середине статьи глаза зацепились за знакомое имя: журналистка, оказывается, из достоверных источников узнала, что его партнерша по съемкам (давайте передадим привет Кэнди Паркер) уже несколько раз подходила к режиссеру с жалобами на него, вроде как невыносимо играть с таким неумелым любителем. Дальше по тексту предположения на счет того, как тяжело работается с непрофессионалами своего дела и насколько нужно посочувствовать бедной Кэнди, карьера которой только начала набирать обороты. Конец и вовсе запечатал последний гвоздь в крышку его гроба:
«По всей видимости, грядет буря или провальный пилотный выпуск, ведь ясно только одно:
Ready is not ready.»
— Что, блять? — Джаред прорычал вопрос, который всё-таки вывалился из него наружу. А девушка, которая снимала с него грим, вдруг отпрыгнула от неожиданности. Резко повернув голову в её сторону, Рэд спросил: — Ты Паркер тоже гримируешь, да? Че она пиздит обо мне?
Неловкое молчание вместе с вдруг появившимся румянцем на щеке гримерши не сказали Рэду ровным счетом ничего, и ему пришлось повторить вопрос более мягко. То ли сыграло то, что девушка работала в индустрии недавно, то ли её фанатизм перед ним сработал, но минутой позже он таки получил ответ на свой вопрос.
Кэнди, сука, Паркер пребывает в чрезвычайном стрессе из-за него.
(«Но Вы только не говорите ей, что это я сказала»)
Впрочем, даже если не пребывала, а просто так донес испорченный телефон — теперь будет. Джаред спрыгнул с кресла в гримерке и, на ходу печатая короткое сообщение Оливии, отправился искать на площадке бедную-несчастную жертву обстоятельств. Вскоре кто-то подсказал ему, что она после примерочной вроде как отправилась в свой трейлер. Впереди у них был перерыв в час, а дальше ещё одна сцена, а значит, укатить звездочка никуда не могла. Носком ботинка, ударив дверь железной консервной банки (как он называл все подобные помещения), Джаред добавил еще и двукратный стук кулаком, а затем:
— Срочное совещание, Голдшмидт.
В заднем кармане завибрировал телефон, оповещая о том, что ему пришли новые сообщения. Оливия из ЛА строчила о том, что хуевая реклама — это тоже реклама и по сути дела хорошо, что вообще статья выйдет и вроде как можно и на этом поймать свой хайп, особенно, если он даст какой-то инсайд о Кэндис в свою очередь. Она накидает ему предположительные варианты.
Ебал он в рот все эти вонючие интриги.
Ебал он в рот всё, он просто сейчас снесет нахуй ей дверь в этом вонючем трейлере.
Если бы на какую-то лишнюю секунду Джаред остановился и прислушался к тому, что говорит его внутренний голос, то скорей всего понял бы для себя одну весьма неутешительную вещь — его ни капли не интересовало что о нем думает, как об актере, Кэндис. Ему было глубоко похую правду напечатала эта сраная журналистка в своей колонке или чистейшее вранье. И уж точно он настолько не пекся о своей репутации и не собирался пускать говно на вентиляторе в ответ. На самом деле проблема была только одна, и заключалась она в том, что с того момента как они с Кэндис встретились тогда на финальном кастинге, где им пришлось изображать влюбленных: читать текст, прикасаться, дышать ровно. С того самого сраного момента, неловкого, шершавого, колючего момента между ними образовалась тысячемильная дорога из скользкого тягучего молчания. Ему было что сказать, да, черт возьми, он был уверен в том, что ей тоже, а они вместо этого тянули эти сраные улыбки, давили песчаные пожатия и не выходили за рамки «как дела, Рэдди/Кэнди?»
Он просто заебался жарко любить экранную героиню и тихо ненавидеть актрису.
Очередной удар по металлической двери.
Пора, блять, заканчивать.

— Мы не можем убрать его с площадки?
— Кэнди, сначала выбирали Рэда, а потом уже к нему выбирали тебя.
— Зря. Я играю гораздо лучше.

Кэндис отворачивается от Кристофера Поклонски — режиссера нового сериала, в котором снимается, и недовольно устремляет взгляд снова к бумагам в руках — новый эпизод выдавался строго за пару дней до съемок в попытках минимизировать спойлеры со стороны актеров и съемочной площадки включительно. Вычитать нужно было все сейчас.
Она хмурит брови, пока мужчина рядом вздыхает. Это был уже третий раз за последнюю неделю, когда она заводила столь неприятный разговор. и при этом, каждый ебаный раз заканчивался вот этим «Мы ничего не можем сделать, Кэндис», «Он не так плох, как ты говоришь, Кэндис», «Паркер, блять, ты же с ним нормально разговариваешь, и вы не сретесь — че произошло? Он тебя выебал?»

Если бы Паркер говорила правду, то «он тебя выебал» имело бы длинные красивые подробности. такие, что у несчастного Поклонски, встал бы член и не опускался еще несколько дней. Никаких сомнений, его жена прислала бы Кэнди после этого огромный букет роз и рассыпалась перед ней в благодарностях, но Кэн — та еще сука — а поэтому никакого качественного траха, если он не с ней.

— На экране он вроде смотрится приемлемо. Девчонкам нравится.
— Девчонкам будет нравиться, даже если он на камеру начнет блевать. Ну ты серьезно?
— Умерь пыл, я не хочу ругаться.
— А я не могу смотреть на его попытки строить из себя влюбленного, понимаешь? Боюсь, на следующей сцене поцелуев блевать будет не он, а я. Как ты думаешь, мужики оценят?
— Не давать тебе завтра ничего не завтрак. Окей, я понял, всем передам.

Кэндис швыряет бумаги на маленький стол перед собой и закрывает руками лицо.

Нахуя было идти в актрисы, если не можешь выдавить из себя даже терпимое отношение?

Ей не нужно было расстраиваться, и она это прекрасно знала. теория хаоса рано или поздно столкнула бы их снова, только паркер рассчитывала на что-то в духе: «Ох привет, как тебе афтепати? Ну ладно, было рада повидаться, пока».
Не вышло ни в какое «пока», «adies» и «arrivederci». Вышло в натянутое вязкое противное молчание, которое сдавливало легкие и заставляло давить вежливую улыбку через силу. В фальшивый вид, будто бы ничего не было, и это не в честь Джареда Хэнсли была набита змея на ее левом ребре. В прикосновения, эти долгие таинственные взгляды, улыбки и беседы, которые не имели ничего общего с тем, кем они на самом деле являлись, и вся эта ебучая херь изматывала ее с каждым днем все больше и больше.

Она давно уже не влюблена в него, смутно припоминает их совместные вечера, и после у нее почти сразу появился Джимми. Кэндис себе говорит, что так же реагировала бы и на него.

Ну ебаный ты блять.
В трейлер она идет, чтобы переодеться, потому что опрокинутый случайно на платье кофе некрасиво расползается по нему.

Кэндис Паркер игнорирует злобные смски от Колетт, в которых та угрожает лишить ее прекрасной светлой головушки, если та еще раз подойдет с претензиями к Поклонски. Напоминает, что чья бы корова мычала, а ее, паркеровско-конфетная, молчала и не выдавала из себя ни звука. Говорит, что уж он-то с ее огромным послужным списком дикостей в пору колледжа явно найдет, что сказать в ответ, но она отмахивается от Колетт как от назойливой мухи,  пока та все говорит-говорит и говорит. Честно признаться, Кэндис просто было
абсолютно
похуй.

Все, что он мог бы о ней подумать сейчас, он уже думал когда-то. Все, что мог бы сделать — опять-таки делал. Пусть Паркер считают ебанутой, конченой и бесстыжей. Пусть думают, что она влюбилась в него по уши, пусть говорят, что работать с ней невозможно — сейчас невозможно лично работать с ним было ей.

Если  бы она могла зарыдать навзрыд и сказать, что Рэдди ее бил, сдавливал запястья, унижал и оскорблял несколько лет, или пусть даже не несколько лет — а всего пару раз за все время — Кэнди бы падала на колени, рыдала и рассказывала бы эту позорную историю, лишь бы больше никак не пересекаться с ним. Но гадкий урод не то, что ее не бил, он ни разу вообще ничего подобного или близкому к этому не сделал, по крайней мере, пока не начинал ее трахать, а во время секса Кэндис очень это любила.
Так что, к сожалению, тут придется без претензий к нему.

— Слушай, успокойся, а. Я ему нахер не сдалась, слышишь? — ебучий бегунок застревает где-то на уровне чуть ниже талии, Кэндис продолжает уже сквозь зубы в голосовом, — Ему на меня похуй, — дергает резко вниз, почти начиная рвать ткань, отчего злится еще больше, — По-хуй!
И где-то на последнем ее слоге кто-то судорожно начинает биться в дверь.

Паркер оборачивается на нее, пытаясь прикинуть, кого могло принести, учитывая, что у нее есть еще час, а она вроде как доходчиво всем вокруг объяснила, что у нее нет настроения.
— Кто? — молния ее бесит, примерно так же, как Джаред, потому что что в одном случае, что во втором — нихуя не получается у нее исправить. Она издает протяжный стон, когда стучаться все не перестают, пинает маленький хлипкий столик, что стоит неподалеку и накидывает сверху халат, про себя думая, что готова порвать это ебаное платье, лишь бы уже его снять.

— Я же спросила, кто, – дверь распахивается полностью и резко, и прежде чем она понимает, что перед ней стоит Рэдди, та бьется, выскальзывая у нее из рук. Паркер вырубается где-то секунд на пять, сначала теряется, но потом берет себя в руки, — Тебя попросили мне передать что-то?
Слова выдавливаются буквально из последних сил.

— Какая я тебе нахуй Голдшмидт?

Если бы у нее кто-то спросил, с чем связана подобная реакция у довольно-таки адекватной и здравомыслящей обычно Кэндис, вряд ли она сумела бы во что-то членораздельное.

Ей просто было физически тошно.
Не то, чтобы обидно, что когда-то она осталась стоять у дома, а он скрылся за углом и больше не перезвонил. Не то, чтобы горько — она не думала, что любила его так сильно.
Просто тошно.
Нужно было играть, что она его знает. А она когда-то и правда знала, просто перестала со временем, и теперь перед ней стоял абсолютно незнакомый человек.

Ей бы стоило сказать ему «привет».

Кэндис может только молча смотреть.