дафна закрывает свое лицо. у нее сбивается дыхание, ломаются руки, не гнутся пальцы, и вообще мир сходит с ума. она пытается привести сбивчивые мысли в порядок, успокоить свои трясущиеся ноги и выровнять дыхание, потому что, кажется, пару секунд назад остановила на скаку целый табун лошадей. к сожалению, ничего не выходит. к сожалению, перед ней лежит труп.
если подумать, ожидаемый труп. и склонившийся над ним нотт тоже.
- ск.. - слова как-то криво и косо вырываются из ее груди, потому что вслед за ними рвутся на поверхность слезы и рыдания, а их показывать категорически запрещено, пожиратели смерти не поймут. нотт не поймет. - сколько ему было?
она смотрит на маленького мальчика, сиплого и худенького, кажется, совсем еще юного и незрелого, и чувствует, как комок тошноты идет все выше и выше.
- понятия не имею.
нотт сплевывает, переступает через крохотное мертвое тело, параллельно вытирая палочку и возвращая ее обратно в мантию, и дафна думает, что, черт побери, хочет домой. что не готова, что ее сестра дура, что отец гребанный козел, потому что как можно было отдать ее младшую сестру за этого черствого и тупого малфоя?
бледноволосого, почти такого же мертвого, пустого и стеклянного.
мальчика, которому страшно.
дафне тоже страшно.
а нотту нет. нотт сходит с ума.
тео резко хватает ее за руку. он дергает ее вперед, она поддается, почти падает, но он снова встряхивает ее, и складывается твердое ощущение, что дафны тоже нет, зато есть мешок картофеля, недавно привезенного домой, и вот теперь его нужно положить на место.
его белая рубашка все так же сияет своей чистотой и только по глазам, смотрящим немного безумно и жестко можно понять, какими заклинаниями любит пользоваться теодор.
теодор нотт. бывший лучший друг дафны грингасс. нынешний пожиратель смерти.
спустя двадцать минут они будут находиться у нее дома, пробовать суп, который будто бы приготовила мама, хотя всем известно, что она и в жизни не притронется к кухне, любоваться утонченными манерами ее сестры и говорить ни о чем. о том, что скоро в хогвартс, о том, что последний курс.
дафна улыбается уголком губ и уводит свою руку под стол, потому что пальцы снова начали дрожать. крохотное тело на черной земле. белая рубашка нотта.
белые волосы астории. такие же, как рубашка нотта. черные ногти дафны. такие же, как та земля. сиплый и гнусавый голос эльфа-домовика. такой же, как у того мальчика. запуганные глаза в отражении. такие же, как у того, кто вот-вот потеряет жизнь. дафна слишком слаба и труслива. дафна глупа. дафна никчемна.
не достаточна.
не.
дафна не.
не дафна.
родители никогда не были ею довольны. родители всегда знали, что дафна вот-вот и может сбежать.
скажи, дорогая, ты знаешь, почему нарцисса малфой не выбрала тебя? и дорогая девочка утвердительно кивает, потому что, о!, это-то она точно прекрасно знает. малфоям не нужны те, кто умеют говорить н е т. им нужны послушные хорошие девочки. им нужны совершенные девочки. с совершенными манерами. с совершенными скулами. с совершенными мыслями.
здравствуйте, астория грингасс, вы, кажется, почти вейла. а вы, дафна грингасс, вы просто никто. дафна утвердительно, а главное одобрительно кивает. дафне глубоко наплевать.
ЛОЖЬ.
иногда дафна готова продать душу темному лорду, чтобы быть своей сестрой. а иногда - чтобы вовсе не быть.
-----
драко заходит к ней в комнату. дафна думает, что спальня ее сестры находится буквально в паре метров, и он наверняка пьян, иначе бы ни за что не перепутал. их дружба, и без того тонкая и почти несуществующая, рухнула на лопатки после того, как малфой сбежал, поджав хвост. быть пожирателем смерти - задача совсем не из легких, и грингасс старшая это осознавала.
но признавать отказывалась.
она вообще порою была слишком нелогичной. это вечно любил повторять нотт, устроившись рядом на подлокотник кресла в гостиной слизерина, пока она пыталась вызубрить все ненавистные руны.
чертова грейнджер заставляла скрепеть дафну зубами от того, что запоминала все. у дафны такого таланта не было.
драко не разворачивается и не уходит. она недовольно вздыхает, резко поворачивается и пристально вглядывается в его глаза. он и правда пьян, но не настолько, чтобы не понимать, что делает, а скорее так, что, наконец, делает, что хочет.
и ей становится его жаль.
и ей становится больно.
дафна встает, закрывает за ним дверь и тянет драко за собой, на кровать. он заснет на ее постели буквально через пятнадцать минут, совершенно уставший и измученный, не произнесший ни слова и бесконечно благодарный, потому что, вот так удивление, именно с дафной можно не притворяться.
дафна лучше своей сестры знала, что такое лгать круглые сутки и порою даже верить в свою ложь. это и был, пожалуй, ее талант.
- знаешь, а ведь теперь я могу сказать всем, что сам драко малфой залез в мою постель, против моего же желания, - она входит кошачьей поступью, в легкой ночнушке и красивом шелковом халате, стоимость которого, естественно, исчисляется не одним галлеоном. драко хмыкает, отворачивается и лишь машет ей рукой, мол, отстань, дафна, я хочу спать.
и дафна, смеясь, уходит, потому что знает: он и правда очень хочет спать.
может быть, тогда вчерашняя ночь и руки в крови сотрутся из его памяти?
и почему все, убив, приходят обязательно к ней?
дафна тоже хмыкает, почти как малфой младший, переодевается, не оборачиваясь на него: он все равно не станет смотреть, ведь дафну никто не рассматривает как ту, кого можно было бы ///.

они пересекаются первый раз двадцать второго октября девяноста восьмого года - выпускной класс, четвертая по счету школа в жизни рут уилсон. пятая у него.
на ней порванные колготки, до неприличия короткое платье стоп, погодите, как она уже умудрилась испоганить так свою новую униформу? и высокие каблуки. на нем футболка metallica, джинсы и кеды от nike.
в руке у каждого по косяку. эти косяки их сблизили как ничто другое.
они вместе срывали уроки, на пару отгребали от учителей, торчали на диванчике у кабинета директора и обсуждали то, как можно будет здесь ночью неплохо оттянуться, подразумевая под этим секс. каждый видел в другом друга, с которым бы было можно, если что, всегда переспать.
когда они вырывались из мрачного интерната в сумасшедший мир снаружи, словно бы птицы, которых заперли в клетке, то не могли остановиться и перестать бежать. вперед. вперед. вперед.
им нравились оглушающая музыка клубов, пугающая тишина парков и марихуана, которую было так весело выкуривать на двоих. особенно им нравилось после этого возвращаться обратно и целоваться до самого утра, пока какой-нибудь старый учитель не ловил их то в его, то в ее комнате, и не разводил по разным углам.
их называли парочкой из фильма про рок-н-ролл или же сидом и нэнси. последнее им, кстати, было более, чем просто в кайф, но они решили пойти дальше и дать друг другу прозвища в честь сигналов бедствия - mayday и panpan. так и появились на свет мэйси дэн и пэнни пан, толкающие буквально через один год самую офигенную дурь в городе.
мэйси дэй любила танцевать в клубах, залезать на барные стойки, за которыми обслуживал клиентов пэнни пан, и танцевать до того момента, пока ноги сами не отказывались прыгать и скакать дальше. ее не волновало, кто, как и когда забирал ее оттуда, где она просыпалась, что параллельно выпивала и пробовала, и как потом расплачивалась. его совсем не парило, с какой девушкой он уедет домой, или кто из них отсосет ему около черного входа.
они работали вместе еще более слаженно, чем когда обеспечивали ночные кошмары своим учителям в школе, совмещая карьеру и удовольствие.

пэнни пан был самым большим распиздяем в жизни мейси дэй, если забыть о том, как легко ему давались химия и математика, которые он обычно больше всех проебывал в интернате, но экзамены сдавал стабильно на высшие баллы в классе. он умел выйти из любой ситуации, в которую его помещала нерадивая жизнь, никогда не жаловался на неудачи, упорно шел до конца. ему нравилось приватизировать себе всё, что его окружало, устраивать умопомрачительные кульбиты на крышах, затягиваться сигаретами и пить пиво под рев регби из старого и расшатанного телевизора.
в голове мейси он был постоянно в обшарпанной и выцветшей футболке той самой, что украшалась надписью metallica, потертых джинсах и неубиваемых nike. она называла его "чертовым засранцем", а он ее "божественной шлюхой". на том и сошлись.
еще у него есть сестра. пан не раз говорил, что она более, чем просто классная, но немного неудачница, мейси лишь смеялась и отвечала, что ей слишком рано с нею знакомиться. но отчего-то его со своей младшенькой она меньше мисс дэй на восемь лет сестрой познакомила. как оказалось позже, зря. очень зря.
две недели назад ее семнадцатилетняя сестра скончалась, порезав себе вены в их /ее и мэй дэй/ ванной, потому что сестра заперла ее в доме и не давала ни единого шанса, чтобы достать наркоту. ту самую наркоту, которую обычно сестра покупала прямо через пэнни пэна.
ту самую, которую продавала сама мэйси дэй.
и ровно две недели прошло, как мэйси дэй стала отзываться исключительно на рут эвелин уилсон, ни разу не появлялась даже рядом со злосчастным баром и не ответила ни на один звонок.
не открыла дверь.
не среагировала на крики под окном.
мэй дэй скончалась в той самой ванной вместе со своей сестрой, оставив рут уилсон  в одиночестве расплачиваться за свои грехи.
первым делом она решила избавиться от имени "пэнни пэн" в своей жизни.
вот только проблема, теперь она вместо одного косяка в пару дней стала закидываться колесами буквально каждый день. и обиднее больше всего то, что даже через собственного пэна невозможно купить эту самую дурь.

не смотря на то, что заявка не в пару, я бы, все-таки, хотела видеть между ними что-то романтическое, потому что они работают вместе /как и общаются, и поддерживают контакт и просто наслаждаются обществом друг друга/ уже на протяжении семи лет. и они должны быть по-настоящему очень близки, потому что не раз вытаскивали задницы друг друга из самых страшных передряг.
рут была отвратительной ровно до последнего момента. она была безответственной, самодовольной, наглой и циничной. самоубийство сестры очень сильно ее изменило. она записалась на реабилитацию, чтобы завязать с наркотиками, пытается устроиться на нормальную работу, но только сильнее погружается в дерьмо.
пэнни пэн же, не смотря на свою, казалось бы, безалаберность, очень организованный и ответственный. знаете, один из тех людей, кто живет как хочет, но потом все равно достигает большего, потому что обладает отличными предпринимательскими качествами, умеет повести за собой людей, умеет подать им пример, умеет работать и вдохновить других на работу. умеет за них постоять.
у него есть старшая сестра, а остальное уже там по биографии вы решите сами хд только не вычеркивайте интернат, который он закончил в
девяноста девятом году, работу в баре и связь с наркотой.
я не буду говорить о том, чтобы вы не пропадали, не писали неграмотно, не были суровым и противным мальчиком/девочкой, ибо это все и без того понятно хдд как только я закончу описание рут, я скину его сюда.
имя, кстати, на вашей совести! подберите крутое <3
еще, забыла сказать, что лицо, от которого вы пишите, значения не имеет,так как я одинаково люблю все три. объем постов у меня варьируется от 5 к до 12 к и далее, смотря, конечно, что и как. думаю, что по заявке стиль письма, в целом, понятен, но я могу, опять-таки, его видоизменять, поэтому не стоит пугаться хд к себе никого не привязываю, максимум, что прошу, так это развивать персонажа и искренне его любить, а не брать из-за внешности, которая сейчас популярна. если вы смотрели с тэроном хоть что-нибудь помимо 'кингсмэна', то будет просто отлично.
и, пока в голове держится, в жизни рут он очень важный человек. один из важнейших, потому что обычно никто в ее судьбе надолго не задерживается, а пэнни пэн буквально бесценен для нее, поэтому нынешняя ситуация изводит ее, изматывает, доводит почти до истерики. просто не дайте рут сторчаться до конца, как это случилось с ее сестрой. спасите эту дуру от роковой ошибки.

margo hanson
[марго хэнсон]

ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ.
i. дата рождения и возраст.

ii. род деятельности.
говоря официально, а официально марго совсем не любит, но иногда всё же приходится [благо, есть нужные, если позволить себе так сказать, скиллы], то мисс хэнсон - студентка второго курса университета волшебства брейкбиллс, находящегося в скрытом районе нью-йорка. чуть больше: заядлая прожигательница жизни, поклонница ибицы и чрезмерного увлечения магией, талантливая проститутка.
iii. способности, таланты, увлечения.
к способностям марго можно отнести, естественно, отличные познания в магии /читайте, буквально, как в химии, потому что истинная магия является по своей сути инструментом, которым нужно уметь не только работать, но и о нём нужно достаточно многое знать/, она является весьма и весьма талантливой ученицей, поэтому проблем с учебой в брейкбиллс у хэнсон не имеется. обладает ораторскими и организаторскими скиллами, способна убеждать людей и заставлять их с ней соглашаться. хорошо танцует, отлично двигается - в детстве занималась гимнастикой и бальными танцами, умеет кататься верхом.
боевой магией владеет посредственно, поскольку с ней приходилось сталкиваться гораздо реже. из того, что может спасти в обычной драке, - отлично умеет бить в пах. данный прием не раз спасал в шумных барах, где были излишне настойчивые поклонники.
обладательница утонченного и очень изысканного стиля - чего бы ни касалась рука марго, всё получится изящно и тонко, будет пропитано хорошим вкусом и запомнится точно надолго. моду можно отнести в хобби и увлечения хэнсон, поскольку без неё она вряд ли способна представить свою жизнь. поклонница винтажа и антиквариата. мечта марго - переспать с юбером живанши, коко шанель, гарвани валентино и etc. на это пока всё.
О ПЕРСОНАЖЕ.
iv. фандом.
the magicians [волшебники]
v. внешность.
summer bishil [саммер бишил]
vi. история.
у марго хэнсон большие светлые глазки, пухлые губки и острый на оскорбления язычок. им она умеет добиваться всего, чего пожелается, и иногда даже чуть больше. марго хэнсон - студентка университета брейкбиллс, второй курс, и является весьма талантливой ученицей, если способность подавлять других можно считать за талант.

марго хэнсон слушает только двоих людей в своей жизни: себя и себя. лишних привязанностей не имеет, веры в чудеса - тоже. магия очень быстро преподаёт ценные уроки жизни - веселиться с нею можно, а увлекаться - нельзя. марго это правило очень лихо воспринимает, ибо сама - как она. с хэнсон ведь так же - веселиться можно, а увлекаться нельзя.

иногда это неприятно бьет поддых. впрочем, мало кого из волшебников магия не заставила ей пару раз отсосать или не пристроилась сзади. не знаешь боли - не знаешь ничего более. это урок номер один, который нужно пронести через каждый свой день. очаровательная "м" очаровательно пьет текиллу, облизывает острым язычком пухлые губки и шлёт воздушный поцелуй через толпу людей, потому что "м" скучно, устало и, если признаться, одиноко, хотя мы говорим о марго, а она мало в чем любит кому-либо признаваться. марго любит шумные вечеринки, эгоистичный секс /потому что удовольствие партнера идёт с нею априори - никак иначе, мы же говорим о ней!/, дорогие подарки и.. что-то ещё. но пока что, это "еще" остается под завесой тайны, не потому что это кто-то, а у кого-то есть имя, а потому, что людьми нужно манипулировать, их не нужно любить. ни за что.

у нее удачное прошлое, еще лучшее настоящее. так она думает и заставляет думать людей вокруг. никто не будет сомневаться ни в ней, ни в ее способностях, ни в словах - слишком хорошо марго умеет доказывать то, что однажды бросает через плечо. никаких страхов замарать идеальные пальчики, никакого опасения оставить пару пятен на новом фешенебальном платье - лишь бы разбить чью-то не очень милую мордашку об асфальт, если что-то в этой мордашке для "м" оказалось не так.
марго жестока, беспощадна и самолюбива.
так она тоже думает, других, естественно, заставляет.

так уж вышло, что любовь к деньгам, как и любовь ко всему материальному, привита ей была генетически: слишком богатые по крови отец и матушка, потакающие не только капризам маленькой самодовольной девочки, но и своим - тоже. иногда капризы были излишними, но зато прекрасно донесли до марго урок номер два - получить можно всё, потому что главное - суметь заплатить. конечно, от степени наглости и желаемого меняются и эквиваленты оплаты, и если не деньги, так обязательно это будет что-то другое: внимание, понимание, отсутствие осуждение или тепло. может быть, хэнсон тоже бы можно было за что-то купить, но она давно сняла с себя все ценники, предпочитая получать то, что нравится прямо здесь и прямо сейчас.
не отдавать.
жадная непоколебимая марго, которая ни каплю и ни йоту от себя отдавать не собирается. никому.

жадная непоколебимая марго.
закрывает глаза, трет руками лицо, пытается себя разбудить. прерывисто дышит, убирает волосы с лица, судорожно движется ближе к стене. у марго солнце закатилось за глаза, ничего нет, и никого тоже. если подумать, это даже оказалось правдой - ибо труп значит, что его нет.
нет.
марго упирается в камень.
камень мог бы ее спасти, но для начала - его. сейчас же единственный выход - это поставить камень в напоминание о нем на постаменте. белый мрамор из индии или откуда-нибудь еще. родители денег не пожалеют. не на него.
такой же, как мрамор, вокруг разбросан порошок. этот порошок в своё время ему принесла марго. громко смеялась, систематически взвизгивая от щекотки, требуя его сейчас же и незамедлительно остановиться. он не останавливался - не привык.
марго двадцать один, ему - двадцать пять.
все оставшиеся года она забрала у него.
грегори - самый красивый в их семье человек - скончался. а всё потому, что ему принесла марго. его убила марго. его любила марго.
больше ей, по факту, любить-то и некого.

сногсшибательная м мало говорит о семье: она богатая, родители душеньки, - that's all. грегори погребен далеко, и цветы на его могиле свежеют каждую ночь. это заклинание она учила специально лишь для него.
грегори хэнсон - старший сын, погибший от передозировки наркотиками. ничего бы особенным и не было, но оно, к сожалению, было. и это - марго.
мелкая м хотела с ним поиграть, но игра, увы, зашла далеко. мальчик скончался, виновата - марго.

людей всегда легко заставить страдать. выходило случайно, но удивительно постоянно, будто был одним из самых неизменных моментов во всей ее жизни. марго хотела проучить, но в итоге чуть не убивала. хэнсон в итоге лишь пожимала плечами.
ОБ ИГРОКЕ.
vii связь.
vk в лс
viii. пробный пост.

Идеальная жизнь Эмили Дэвис бьется так же звонко, как бокалы на Рождество. Один шаг за другим, одна трещина за другой. Она судорожно собирает осколки по махровому белому ковру за две тысячи евро и истерически начинает плакать, что измазала его в своей багряной крови.
Эмили Дэвис даже не может себе представить, насколько вещим может оказаться сон.
Сон, что повторяется гребаный целый год.
этот же гребаный год назад
Она ненавидит Ханну. То, как эта никчемная жалкая девчонка вздыхает по Майку, бросает вновь и вновь свои взгляды, буквально ловит каждое его движение. Эм может представить, как эта Вашингтон течет каждый раз, стоит Монро стянуть с себя футболку. Или, господь, просто появиться перед ней.
Она готова собственными руками выцарапать ей жалкие глазенки и сбросить где-нибудь с отвесной скалы, потому что до ужасного страшно признавать возможность того, что из-за нее Майк может с ней расстаться.
Или же просто расстаться.
В конце концов, черт, она не меньше этой Ханны страдала по нему.

Все всегда должно быть только ее. Эмили не знает ни слова "нет", ни "может быть", ни "давай подождем". Здесь, сейчас и никаких компромиссов. Ее парень показывал ей фак и заставлял подчиняться.
Было тяжело. До скрежета в зубах, драк, громких ссор и хлопаний дверью его машины, до появления на пороге его дома, даже (не дай бог кто-нибудь да узнает!) её извинений перед ним. Эмили, может быть, и любила его, но думать об этом не хотела.
Не могла. Не стала. Просто-напросто "нет" (и вот тут она это слово знала).
Они соглашаются поехать к Вашингтонам — позабавиться, посмеяться, развеяться. Она представляет, как утягивает Монро за собой куда-нибудь в  душ или джакузи и заставляет младшую из семейства страдать всеми фибрами ее души. Будь она большей сукой, то сняла бы домашнее порно, а после транслировала бы это прямо ей. Сдохни, мразь, и Эмили совершенно ее не жалко.
Жалость, в принципе, не про Эмили. Она только для слабых и никчемных людей, а для нашей девчонки данные качества слишком низкие и дешевые. Дэвис не дешевка, никогда не была и никогда таковой не будет, пусть и ее отец считает, что Майки — как раз из такого сорта людей.
Ты просто его не знаешь — повторяет ее мозг каждый раз, стоит дражайшему папочке завести шарманку, — ты и меня не знаешь. С горечью приходится признаваться и в этом, но здесь и сейчас не хочется возвращаться в глупые воспоминания, сейчас хочет выпить и насладиться обществом друзей, пусть и от некоторых она была бы совсем не прочь отказаться.
Они считают ее последней сукой, дрянью и редкостной мразью, она лишь пожимает плечами и соглашается с каждым из брошенных в нее слов. Имиджу нужно соответствовать в любом случае, а с сочувствием и любовью можно и подождать. В конце концов, если дать человеку слишком много добра, он будет после не в состоянии рассчитаться, а зная и Эмили, в ней и самой ничего не останется.

Она смеется над Эшли, танцует с Джессикой (та всегда была такой смешной и глупой. Удивительно. Почему постоянно нужно иметь рядом тупую пустоголовую подружку?) и спорит систематически с Сэм. Ей удается сгладить углы, которые готовы были вот-вот резануть острым по горлу прямо по ней и Майку, потому что ругаться не хотелось. Совсем. Уж всяко не здесь и не перед Ханной, что обязательно бы после побежала успокаивать не ее парня.
Эмили прям передергивает от картины, как разозленный Монро покидает домик, отдав предпочтение тринадцати минутам свежего морозного воздуха, а та несется за ним следом, поглаживая по плечам и нашептывая на ухо, что Дэвис никогда его и не заслуживала.
Алкоголь бьется в голове, и кулачки быстро складываются из изящных пальцев. Она слишком долго ее терпела. Она слишком долго позволяла Ханне вечно болтаться где-то рядом, теша надежды, что у нее что-то может с ним выйти.
Да, Бет была классной, но, черт побери, почему она не прочистила мозг своей сестренке? У той его явно было меньше!
Пора тебе все объяснить.
И в глазах так красиво начинают переливаться бесовские огни. Эмили Дэвис была в настроении для того, чтобы устроить парочку катастроф.
И они однозначно близились. Тик-так.

Все получилось отлично: она с Джесс под кроватью, Мэтт с камерой в шкафу, а любимый (любимый ли?) Монро в центре комнаты, готовый принять в свои объятия эту дурнушку. Сегодня она разрешила ему ее подразнить и помучить, разрешила даже коснуться (это не обсуждалось, но мысленно она сказала себе, что не случится ничего страшного, поступи он так), лишь бы после гулом в ее ушах слышился хруст треснувшего вдребезги сердечка Вашингтон-младшей.
Ей хотелось видеть ее унижение, ее боль, ее разочарование в каждом из друзей. Пресловутой Сэм и остальной семейки здесь не было — Дэвис догадывалась, что тогда весь прекрасный план пошел бы под откос, а потому оставила самых близких и благородных внизу, пьяными и ненужными.
Никто не смел испоганить то, что она так тщательно продумала.
Никто не смел встать у нее на пути. Жалко, что Ханне это тоже никто не успел рассказать.

Они слышат шаги, резко затыкаются все, и шоу начинается. Шоу, черт побери, реально начинается! Эмс давит смешки, прикрывает ладошкою рот, пытаясь не выдать свое существование здесь и пихает локтем блонду, что лежит рядом, чтобы и та не смела ничего нарушить.
Глупая-глупая Ханна, бедная и несчастная Ханна.. Она же ведь совсем ничего не знает, не понимает, не видит. Как можно быть настолько слепой?
Эмили дергается, когда слышит подкаты Майка. Дергается, потому что это одна из фразочек, которые не раз приходилось слышать и ей, но впивается зуами в собственные пальцы, потому что, блять, саму себя подставить было бы верхом никчемности. Она это припомнит ему как-нибудь после (местная сука и главный мудак — идеальная, мать вашу, пара. Только в них было что-то еще, и в нем, и в ней. И, к ее сожалению, глубину в нем заметила еще и Ханна), когда они закончат все здесь, уедут подальше и ему захочется повыпендриваться уже и перед своей подружкой. Сначала извинись, а потом долгие-долгие ссоры.
Иногда она их даже любила.
Крайне иногда.

Все, что было дальше — оказалось кошмарным сном. Кошмарным сном, который не должен был стать явью, но какого-то хрена им оказался. Истерика Ханны, резко померкнувшее внутри чувство собственного достоинства, потерянный взгляд Майка, крики Сэм и в итоге потеря.
Потеря.
Она все еще помнит глаза Джоша напротив. Она все еще знает, что виновата во всем сама.
Но Дэвис не признаются в ошибках.
Нет.
Господи, нет.
потерянное сейчас
С комком в горле приходится вспоминать то, что было тогда. Собственные слезы в ванной, треснувшие по швам отношения с Монро и вообще отношения с друзьями.
Она оказалась одна (как, впрочем, всегда и думала) и не могла с этим справиться. Лгать ежедневно, чтобы потом навзрыд рыдать от собственной гнилости и пустоты. Зря Эмили считала никчемными сестер Вашингтон и Джесс — единственной никчемной оказалась она сама.
— Я не поеду, — ей приходится с равнодушным лицом продолжать точить ногти, делая вид, что видеоприглашение от Джоша ее не взволновало, рядом Мэтт, он смотрт на нее со слепым обожанием и готов кивать вслед каждому сказанному ею слову. Ее от него тошнит и от этих глаз тоже, но выбирать не приходится.
Не после того, как Майк умудрился начать трахаться с Джесс, мать вашу, ее Джесс.
Эмили не любила признаваться в том, что помимо него питала теплые искренние чувства и к ней. Естественно, не романтические, но за эту блондинистую головушку она бы могла и порвать.
Не пришлось. Кажется, порвали ее. Эмили систематически касалась пальцами тела в районе левого плеча. Это был первый порванный шов.
— Да ладно! — у нее взлетают вверх брови, неужели этот неумеха решил оспорить ее мнение? — Мы должны отдать дань.. за то.. , — и девушка резко ставит перед ним ладонь, не давая закончить начатую фразу, — мы ничего никому не должны. Но, так уж и быть, — коленки начинают дрожать, а пальцы трястись, — я соглашусь.
И ее фигура разворачивается и красиво исчезает вдали, чтобы добраться до дома и выблевать свою гниль.
Играй суку, жалкая дура.
Они ждут суку. Смоги.

Эмили Дэвис никому не рассказывает, что на протяжении всего года ей снится один и тот же сон, от которого на перестала даже просыпаться. Будто бы уже не сомневается в его правдивости (так и есть) и не видит смысла отрицать очевидное.
Ее руки в крови, ее глупые понты оказались никому не нужными и заброшенными на старую полку. Ее лучшая подруга начала спать с ее парнем, а парень не смог вынести ее дурного характера.
Так было проще все объяснять, чем принять тот факт, что связываться с той, которая привела сестер Вашингтон к смерти, стало до отвратительного сложно. Невозможно. Приравнено к пытке.
Бог знает, откуда этот глупыш Мэтт оказался рядом, но ему было, кажется, все равно.
И впервые Эм вцепилась в то, что кому-то на произошедшее "все равно".
(Жалко, что не Монро)

Они прибывают вместе, она капризничает (ей интересно, насколько долго его вообще хватит. Какое-то ангельское терпение, что только больше заводило ее. Заводило, потому что она прекрасно знала, насколько податливой, милой и послушной могла быть Джесс, и как сильно этого не хватало Майку в отношениях с ней самой. А еще, потому что от столь большого терпения ей становилось раз от раза еще более тошно от себя. Гребаное собрание отвратительнейших человеческих качеств. Даже она не может вытерпеть свою скверноту, что уж говорить о других). В редкие моменты ей нравился Мэтт. Нравился, когда они сидели у него в гостиной, смотрели телевизор и шутили на глупые темы. Или когда он три часа подряд таскался с ней по торговым центрам и даже не начинал ныть, хотя она однозначно вынесла бы ему весь мозг. Или же, еще, когда скромно начинал перечислять свои достижения, а она ловила себя на мысли, что хвасталась бы этим и кичилась перед всеми.
Мэтт был хорошим. Слишком хорошим.
А еще слишком мягким. Эмили же мягких, увы, давила.
Иначе просто-напросто не могла.

Дэвис капризничала, капризничала, капризничала. Снова, и снова, и снова. — Где здесь лакей, когда он так нужен? — глупые замашки глупой богатенькой девчонки. Ее любимая роль, единственная и лучшая роль. Но на улице слишком холодно, и на секунду она даже отвлекается от имиджа стервы, начиная трепать себя по плечам и растирать собственные руки. В этот раз было слишком холодно. Ну или же так казалось теперь ей. — Знаешь.. Будет странно увидеть всех снова.
И страшно.
Эмили не могла сказать, как же страшно.
— О, точно будет не как обычная вечеринка, — и ей хочется ляпнуть, что однажды она уже побывала на такой тусовке, и после нее ее теперь тошнит от всего подобного, но нельзя. Ни в коем случае нельзя.
— Я имею ввиду, как ты думаешь.. — и что-то резко появляется перед ними. Она отскакивает, прикрывает себя руками, а потом вглядывается в очертания и чувствует, как закипает. Блять, серьезно?!
Черт побери, прошел целый год, а этот мудак думает, что имеет право пугать ее до такой степени? Или вообще приближаться? У нее сосет под ложечкой — столько раз она успела начать скучать по нему, и ноль раз ему об этом сообщала. Сердце стучит как бешеное, а Эм не может понять — это от страха или от того, что снова встретилась с Майком.
Хуй его знает, лучше снова сгинь.
— Ты козел, — первое, что вылетает, — ты гребаный козел, Майкл, — и Эмили специально говорит его имя полностью. Сокращенное не заслужил.
— Ну и что с тобой не так? — не будь рядом Мэтта, она залепила бы ему пару пощечин. Но он был, и вместо того, чтобы проявить свою силу, как минимум как у мужчины и не позволить Монро так выебываться перед ними, он продолжает стоять. И молчать. Господи, как так вообще можно? — Сложно вести себя, как цивилизованный человек?  — когда-нибудь вслед за ним перестанет выебываться и она, но однозначно не в этой жизни.
И однозначно не после того, как он стал бегать за ее бывшей лучшей подругой.
Серьезно? Друзья? Ты слишком хорошо меня знаешь для того, чтобы быть моим другом. А я слишком хорошо знаю тебя. Либо все, либо ничего, Майки. Никак.

Странно, что ее так трясет, когда уже давным-давно не должно было. Они столько времени провстречались (по сути, не так уж много, но это был рекордный срок и для него, и для нее тоже), что она успела привязаться к нему, как к никому другому до этого. Эмили Дэвис не страдала по бывшим парням, она громко смеялась, махала ручкой и посылала их на все четыре стороны, показывая, что ей наплевать. Ей и правда было наплевать, но только не в этот раз. Все всегда говорили, что Эм — та еще динамо, девочка, которую фиг на секс разведешь, пусть она и ведет себя иногда на вечеринках довольно откровенно и развязно. Она могла спокойно сесть играть в бутылочку и не побрезговала бы даже поцелуем с девушкой, или же начать заигрывать глазами, чтобы потом обломать.
Дэвис думала о том, кого подпускать ближе, тщательно взвешивала все "за" и все "против". Изначально мозг говорил, что Майка подпускать нельзя, но это были, пожалуй, первые его отношения, начавшиеся не с секса. У нее — частично — тоже, потому что сначала, неизвестно, как так вышло, они узнали себя.
Эмили видела в нем себя.

Видела, когда, не давая узнать об этом ему, отстаивала его перед отцом, буквально угрожая уйти из дома. Он даже смеялся, мол, да куда ты без моих деньжат, но даже это испытание она, пусть и со скрипом, сумела пройти, так и не рассказав Монро, почему стала куда дольше добираться до места учебы и что на самом деле случилось с ее машиной; не рассказав, что целый месяц пришлось воздерживаться от покупок и даже, о боже!, у кого-то занимать, зато это помогло объяснить старшему Дэвису, что все не так просто.
И заставить поменять мнение о них двоих.
Она видела в его глазах (мнение отца всегда было крайне для нее важным) уважение, когда Майк принес пьяную вдрызг Эмили в дом, помог ее искупать и даже не подумал первоначально забрать ее к себе. Или воспользоваться. Кто бы упустил такой шанс?

Майк был единственный человеком, кто видел ее такой. Вообще-то, любой, абсолютно любой, и этим она до сих пор дорожила.
Было сложно заставить себя не набирать его номер, прятать телефон от собственных глаз подальше, не возвращаться к нему под предлогом забытых вещей или что ее просили что-то ему передать. Она избегала коннектов, она избегала даже самых маленьких пересечений, потому что в ином случае знала, чем это может закончиться — истерикой, ссадинами и болью.
Они не сойдутся.
После произошедшего в доме Вашингтонов их отношения треснули как старый сервант.

Он выглядел совсем не таким уверенным сейчас, как обычно, и Эм знала, что это означает. Ему плохо, ему тошно, ему хочется избежать всего. И, по всей видимости, ему не понравилось то, что только что было. Злорадство ушло и высокомерие тоже, причем, с обеих сторон.
— Не знаю, я просто.. — я просто давно хотела прийти к тебе. Жалко, что этого нельзя было сказать так вслух, и приходилось делать вид, будто бы все равно. Если бы они были вместе, то отказались бы приезжать сюда. Если бы они были вместе, все было бы совершенно иначе.
Но они не были.
Нет.
Хватит уже возвращаться в прошлое и представлять то, чему не бывать.
С Мэттом ей не фантазировалась даже половина, может, просто человеку нужно то, чего у него нет? То, что ушло и предпочло кого-то другого? Эмили Дэвис впервые за долгое время пошла в клуб и напилась до чертиков, позволив себе секс с первым попавшимся в ночь, когда узнала, что Джесс вместе с Майком.
Позволила себе курить напропалую, вести как последняя шлюха.
Ей было противно, ее тянуло выблевать каждое прикосновение к своему телу, но она слишком долго ждала его на пороге своей двери. Зря ждала, он не пришел, надо было искать себе парня с самого начала их брейк-апа, как поступил и он.
Интересно, а он спал с ней, когда мы встречались? Или планировал?
Мысль вдруг отдалась такой тупой болью в висках, что ей пришлось отвернуться и прикрыть рот рукой. Все становилось только хуже. От минуты к минуте, тяжелее и тяжелее. Ей хотелось сбежать.

Она дергается, когда он хватает ее за руку, в шоке смотрит на него, но почему-то молча движется следом, не бурчит, не вырывается, не кричит, что он не имеет права к ней прикасаться более и отныне, и пусть вообще катится к своей Джесс, которую, скорее всего, уже имел в самых разных позах. Эмс просто идет, идет и идет, потому что, черт побери, с ним и правда можно было уйти на конец света. Рядом с ним все равно ей не будет страшно.
И он останавливается, она следом, смотря ему в глаза в непонимании от происходящего. Полна тишина, и его лицо напротив ее. Руки, которые нежнее сжимают запястья.
Она ничего не может понять, но также не может и от этого отказаться.
Сердце стучит, как бешеное, выбивает непонятный ранее ритм (полная ложь, оно стучало так каждый раз, стоило ему появиться рядом. С гребаной первой встречи и первой ухмылки, брошенной на нее), почти достигает ее горла, и она боится дышать.
Майк был слишком к ней близко. И она готова была продать душу дьяволу, прими он ее, чтобы этот момент не заканчивался.  Никогда.

У нее нет сил даже становиться в любимую стойку, нет сил выебываться, понтоваться, ругаться. Все настолько вокруг давило, точно вихрем падало на ее плечи, а она не была великим Атлантом, чтобы это все удержать. Оно копилось, копилось, копилось. Эмили было страшно, Эмили не хотелось никуда приезжать, и частично, чтобы не видеть больше бывшего перед собой. И уж тем более, с другой бабой, которой не должно было быть;.
Я, блять, не знаю ничего.
Ей просто нужно было стать хоть чуть-чуть слабее, но быть слабой — признать собственную немощность. Дэвис этого не могла. Она настолько привыкла всегда разбираться во всем самостоятельно, что в итоге это въелось в ее нутро.
Она знала, что Майк ушел и поэтому тоже.
Она знала, что ему было до ужасного тяжело. Все эти редкостные моменты, почти готовые записываться в календарь как праздничные дни, когда девушка позволяла себе быть хоть немного слабее, мягче, нежнее.. Они были даже для нее странными. Ей никак не удавалось привыкнуть, без маски колкой стервы слишком страшно.
До сих пор.
Ну и, если честно, она и была стервой. Просто не всегда и не со всеми. Монро был слишком сильным, а уступить ему она не могла. Где-то внутри хихикал маленький страх, что тогда он уйдет.
Он и ушел.
Но как раз потому, что уступить она ему не смогла.

Когда он прижимается к ней, она утыкается в него вся. Вдыхает запах, робко касается своими руками. Так странно, так непривычно, будто бы это все сейчас исчезнет в снегах и больше не вернется. Он же ведь больше не ее, так, да? И она не его. Тогда какого черта теперь так хреново внутри? Где освобождение, которое должно было быть?
Его слова — самое большое утешение, она в них верит, даже как не верит в себя. Тоже, Майк даже понятия не имеет, что та еще мразотная тварь Эмили Дэвис готова была таять в его руках, лишь бы он дольше ее держал.
Так глупо. Столь долго строить из себя, чтобы в итоге даже не иметь слов в ответ.
— И я с тобой, — и он касается ее своими губами. Эмили вздрагивает, но не в состоянии отрваться, поднять руку, оттолкнуть его фигуру и начать возмущаться.
Нет никакого Мэтта и никакой Джесс. И ничего больше — тоже. Урод — мелькает у нее в мыслях — идиот.
Она целует его  жадно,  остро, немного рвано. Так, будто он может пропасть в любую минуту и уйти; так, будто это может больше не повториться. Черт его знает, с какого перепугу ему вознамерилось это сделать, мозг она ему прочешет потом.
Чуть-чуть погодя.

— Мэтт! — блять. блять. блять. Эмили отлетает, резко двигается вперед, но ее хватает за руку Джесс, больно, очень больно сжимая запястье, — отцепись, — у нее оскал на лице и голос, готовый рвать блондинке гланды, — не зли меня сейчас.
Охреневшая младшая Дэвис — ее только что застали целующуюся с чужим парнем, а ей все равно. Он всегда был мой,  и тот факт, что Джессика с ним закрутила ничего не значил.
Временное пользование. Она всего лишь позволила ему немного с ней поиграться. Все.
— Мэтт, я объясню, Мэтт, ну слезь с него, МЭТТ!! — она хватается за парня, чувствует, как ее отталкивают, как парни сами подлетают к дерущимся, но только они не знаюьт, что будет дальше. Сука, они не понимают, что Майк может с ним сделать.
Эмили знала.
Эмили видела его заплывающие чужой кровью глаза, как у Ареса, ненавидящие останавливаться.
И это происходит. Как она и говорила. Как и думала, Монро берет верх. Он берет верх и уже не останавливается, она подлетает к нему, парни не дают нормально ничего сделать, злится, неистово верещит от отчаяния и злобы, потому что ей будет легче его успокоить, куда этим дебилам это понять?
— Майк, пожалуйста, перестань, — ее голос тише всех среди доносящихся, Эм почти плачет от накопившихся эмоций.
Ей вдруг становится тошно.
От всего.
От себя, от него, от Мэтта и Джессики, от того, что все оказались здесь и втянутыми, от Джоша, который ее ненавидел и имел полное на это право, от смерти сестер.

Она видит глаза Майка напротив своих. Мы в пизде. Боже, Майк, мы в пизде.
Ей хочется расплакаться, извиниться, наорать на Монро и вернуться обратно к себе домой, но все, что она делает, слыша справа от себя "Какого хрена, Эм? Это мой парень!", лишь усмехается.
Жалкая тупая Джессика. Она была даже никчемнее Ханны, — Даже если и так, расслабься. Мне просто стало холодно, — язвительный едкий голос, слишком хорошо знакомый всем, — а он меня грел. Неплохой способ, не так ли? — Дэвис переводит взгляд на Мэтта, переводит и не знает, что нужно делать. Извини, — тебе надо поучиться.
И, разворачиваясь, уходит.
Лишь бы уйти.
Только бы отсюда уйти.

Последний взгляд приходится на Монро —  Ты обещал быть со мной.

Идеальная жизнь Микаэлы Пратт давно совершила пару кульбитов и рухнула оземь, оставляя после себя запах выжженной травы и привкус  ржавого металла на губах. Она облизывает их, пытаясь, наконец, устранить сухость и хоть как-то отвлечься, проводит пальцами по шее, будто стягивая с нее веревку, но это не помогает, потому что удавка день ото дня сжимается все сильнее, и иногда Микаэла чувствует, как начинает задыхаться, потому что воздух весь перекрыт.
Впрочем, это не самое страшное, что могло бы с ней произойти.
[float=right][/float]Она больше не может корпеть над учебниками или конспектами, чтобы впечатлить Аннализу Киттинг - её как будто подменили (а подменили ли? или она такой была изначально?), потому что её перестали волновать все зачёты, опросы, приближающийся тест. Микаэле хотелось сбежать как можно дальше от всего, что успело произойти, или вернуться в «тогда», когда всё было ещё совершенно.
Совершенно - даже если это было иллюзией, готовой в любой момент рассыпаться на глазах.
У нее было всё, о чем смеют мечтать девочки, даже белые, не говоря о черных, как и она сама: богатый жених, готовый носить её целыми днями на руках, пышное платье, идеально подчеркивающее её формы, место в личной команде лучшего преподавателя юридического факультета и друзья. Друзья. О них Микаэла вспоминает, скрепя зубами.
За это время ей пришлось сменить всё, начиная с них и заканчивая своей прической. Она стала писать по-другому, говорить по-другому, двигаться по-другому. Микаэла Пратт отныне и навсегда (ладно, не отныне, раскол пошел ещё в ту долбанную ночь смерти Сэма) перестала быть девочкой-королевой школьного бала.
Школа давно закончилась, а бал, если и есть, то только посреди чумы. Личной чумы каждого из них, что носила имя Аннализы Киттинг.
Коннор разделял ее чувства куда более, чем это делал тот же Ашер, как пример. Она смотрела иногда на его слегка туповатое лицо и не понимала, что делает, зачем связывается, к чему это все приведет. Она им пользовалась и не могла даже солгать себе в этом, пусть бы эта ложь и была во благо. Та ночь (порой Микаэла думает, что это была злополучная ночь) была актом отчаяния, доведенного до своего абсолюта, полного равнодушия и безразличия к тому, что можно случиться завтра, некий вызов ее самой себе - Пратт не связывается с первыми попавшимися в клубе мальчиками, правильно? Ашер, пусть и не был первым, но попался, и, наверное, зря. Его забота угнетала, его подкаты еле сдерживали ее от издевающихся смешков, Коннор смотрел на нее, и в его глазах она читала то же, что всегда можно было поймать в ее — вот бы изменить всё.
Сэм Киттинг был последним обмудком, и потеряв его, мир ничего не утратил, на самом деле, но тот факт, что они оказались причастны к этому, причастны из-за Уэса Гиббинса к этому, заставлял её не переносить его с месяцами лишь больше. Это был он. Он и его глупая никчемная подружка, что не была в состоянии даже сделать приличный прокол. Её, к слову, тоже не стало — она сбежала при первой же появившейся возможности — вот и убивай ради таких людей. Микаэла иногда злобно скалится, когда Уэс заходит в комнату и обводит их всех взглядом. Она чувствует в нем предателя и человека, способного не пойти до конца. Не пойти до конца означает проявление трусости, потому что его систематически появляющиеся моральные принципы, скорее всего, не раз говорили ему, что нужно покаяться полиции и сдать их всех к злосчастным чертям. Пратт думает, что если потребуется, может даже перерезать ему горло, все равно эти щенячьи глазки не способны вызвать у нее жалость.
Не сейчас.
— — / / / / / — —
«Сосредоточься» говорит себе Микаэла в сотый раз, — «Сосредоточься, чтобы не потерять всё, к чему так долго шла» — она заставляет себя не паниковать и не возвращаться мыслями к той отвратительной ночи, не думать даже о том, что было или как уродливо растекалась багряная кровь под разможженным черепом Сэма Киттинга. Ее до сих пор систематически трясет в агонии и страхе, когда кто-то говорит о полиции или стоит проехать мимо какой-нибудь из их патрулирующих машин. Каждый раз Микаэла затаивает дыхание, обрастая липким слоя страха и сумасшествия, в ожидании, когда же они за нею придут. И за Лорел, и за Коннором, ну и, конечно, же Уэсом. За Уэсом им стоит приехать прежде всего.
Невозможно было вернуться к прошлой жизни - Пратт чувствует, как всё теперь раскалывается на «до» и «после», и в «до» вернуться ей не суждено. Она открывает учебники, читает строчки, пытаясь осознать каждое слово хотя бы по отдельности, но всё, что стоит у неё перед глазами — это убийство. Убийство, которое они совершили и теперь должны жить так, будто ничего не произошло. Аннализа обещала им это, но Микаэла, впервые в жизни, не до конца верит ей.
«Может, Киттинг, всё-таки, далека от бога». И эта мысль закрадывается в ней.
Уэс невозмутим, Микаэла бросает на него свой взгляд снова и снова, пытаясь выявить хоть каплю того же испуга, что испытывает сама. Коннора трясет постоянно — она знает — они говорили, а с Лорел всё как-то не слишком у них и клеилось, но Гиббинс оставался слишком спокойным. Чересчур. И её злит даже допущение мысли о том, что для него всё осталось таким же, каким и было, а она не в состоянии себя урезонить даже пред женихом.
«Лучше бы твоя гребанная подружка тогда умерла» — думает про себя Пратт, словно зачитывает заклинание. Всё смешалось, подобно клубку змей, каждая из которых способна вонзиться ей в ногу, и она панически, параноидально, прыгает на месте, чтобы этого не случилось.
Голос Киттинг заставляет очнуться, и Микаэла резко бросает последний взгляд на Уэса, чтобы после перевести на неё. Ей нельзя завалить тест, ей нельзя потерять все возможности, что имеются, и Пратт отгоняет от себя все мысли и воспоминания, чтобы получить заветные высокие баллы. Но условия задачи, зачитываемые на всю аудиторию Аннализой, буквально доводят её до слёз, она потирает кольцо на безымянном пальце, вспоминая потерянное своё; вспоминает лицо преподавателя в ту ночь - почти бесстрастное и хладнокровное; вспоминает, и уже не может сосредоточиться совершенно. Это жестоко, это бесчеловечно, это ужасно. «Почему вы просто не можете сгореть в аду?» Пратт закусывает до крови губу, чтобы не закричать.
Правда, тем не менее, решение пишет. Пишет, хотя не должна, и единственное, что хочет сделать, — запустить своей ручкой в лицо говорящей профессора Киттинг.
Они заканчивают, она кривится, кладя ответы на учительский состав и хочет как можно скорее выйти из кабинета, как чувствует, как кто-то хватает ее за рукав. Уэс. Микаэла отводит взгляд.
— Привет, Гиббинс, — ей не хочется на него смотреть, потому что в голове сразу всплывут остальные картинки. Пратт чувствует, как в горле образуется большой комок, и что ей срочно нужно прочистить горло. Она выходит, парень за ней, и у неё в голове не укладывается, что именно ему от неё нужно. Они не общаются. Они не дружат. Они даже не знают друг друга, и Микаэла была бы не против пристукнуть его подружку скорее, чем Сэма Киттинга, хотя это спорный вопрос. Но потом она слышит слова Гиббинса и поворачивается к нему, удивленно и недовольно. «Это глупо и по-детски, я не стану ему отвечать», потому что Микаэла знает, что легче от этого никому не станет. Или же?..
— Я потеряла свое кольцо, — и вот, что каждый раз делает Микаэла Пратт снова и снова. Сводит к вещам каждую проблему, возникающую на ее пути; покупает кучу ненужного тряпья, когда надрывается ее сердце или ноет душа. Заполнять пустоту каждому ведь дано совершенно по-своему, — и оно пропало из-за тебя. Можешь представить, сколько за него отвалил мой жених?
Пратт хочется добавить что-нибудь еще более стервозное и унизительное, может, сказать, что кольцо стоит столько, сколько не выйдет даже его обучение в год; или что столько денег Уэсли не видел за всю свою жизнь, но вместо всего этого, лишь отводит подальше руку, которую он только что держал и сама отходит назад.
В Уэсе было то, чего в ней никогда — и она не могла понять, что это именно, но рядом с ним начинала чувствовать себя будто ущербной, недостаточной и.. неправильной. Совершенно неправильной. Микаэла этого не умеет прощать.
— — / / / / / — —
Пратт сама не знает, почему решила прийти на ярмарку — на таких мероприятиях ее давно уже не было, но сегодня то ли настроение сыграло свое, то ли погода за окном, но она одевается и выходит, думая параллельно, что будет дальше у неё с Ашером, да и будет ли вообще.
Микаэла проходится между рядов, порой прикасаясь к товарам, лежащих на прилавках. За столько лет она уже и забыла, каково это — не иметь возможности купить что-то лучше того, что было представлено здесь, но после — почти сразу — как часто она с этим сталкивалась. Ей не светит больше ничего лучше этого — Микаэла даже не ведет споры в своей голове — Ашер ничего не добьется, и она вместе с ним — тоже, но  подумать уйти ей страшно.
Правда страшно.
Она видит знакомую фигуру, теребящую браслеты, ухмыляется, но решается подойти, сама даже не зная, почему. Последний раз они говорили с Уэсом один на один, кажется, в самом начале своего пути. И ни разу после. Пратт никак не могла заставить себя хоть раз посмотреть на него в другом ключе, а потому просто избегала его, систематически закатывая глаза.
— Подарок для Мэгги? — Микаэла даже не дает ему ответить, прежде чем продолжает, — Не очень хороший способ подлизаться к брошенной девушке, нужно было взять, что получше.
Но потом останавливается и внимательно вглядывается в его глаза. Пратт этим тоже давно не занималась. За всеми этими бесконечными допросами, расследованиями и попытками не свихнуться, она забыла, какими они были. Гиббинс говорит про Лорел, и Микаэла застывает. Лорел. Но ведь он только что.. расстался с Мэгги. Девушка поднимает брови, но ничего не говорит, пока.
— Знаешь, может, это слишком быстро, — в ее духе было бы съязвить и сказать ему что-то обидное, желательно, про благотворительную акцию, запущенной Лорел после ухода Фрэнка или что ей просто хочется поразвлечься, но впервые за всё это время она видит в нем каплю успокоения. Не фальшивого, а живого, и Микаэла не может это испортить, даже если ей ужасно этого хочется. — Ты не думал об этом?
Пратт слегка двигает его, чтобы подойти ближе к браслетам, и начинает рассматривать один за другим.

блять, — думает марина, чувствуя во рту отвратительный привкус багряной крови, — что за херня? она ничего не помнит — помнить не хочет — а тело ноет, как изнасилованное около сотни раз. последнее, что мелькало в ее голове — это никчемные песни никчемного отвратительного урода.. это трикстеровские глаза напротив, щурящиеся и издевающиеся над ней. это хруст хребта ее кошки [марина надеется, что его хребет тоже треснет] и.. смерть.
марина отчетливо помнит смерть.
андриевки резко садится, вскрикивает от боли, орет и дергается назад, но дергаться некуда. [ебаное блять, что происходит?!]
коричневый дрянной пол.
мерзопакостный зверь напротив.
и гребанное ходячее ост к дешевому мыльному сериалу [и похуй, что он исполняет что-то из величайших опер] доносится из его не менее мерзопакостного рта. будь ее воля — он бы уже захлебывался собственной кровью, но единственный, кто на это способен, — она сама.

андриевки не сводит своего взгляда — мир сужается до него самого, обматывает ее горло удавкой и медленно сдавливает, наслаждаясь отчаянными попытками девчонки вырваться из оков. о да, она знает теперь, кто он такой, и что за херня происходит в нью-йорке.
тупая прошмандовка джулия уикер и непонятный сбежавший актер мюзикла — отличная компания для одной из самых сильных городских ведьм. бывших, на минуточку, городских ведьм.
марина медленно опускает глаза на руку, где больше нет пальца. ухмылка пронизывает всё её естество.
боль отдается в висках, но ее она, как и обычно, скрывает. животному нельзя показывать свой страх — пора бы уже и запомнить. а человек рядом — более не человек.
зверь.
гребаный зверь.

от путешествия в черные дыры — так она предпочитает назвать свою смерть, от которой только что оклемалась [и кто я теперь? сраный зомби? боже, мне надо закурить] — ее мутит, ей тошно, плохо, почти до отвратительного пусто внутри. как будто бы она еще не вернулась. как будто она до сих пор там, где холодно и слишком влажно.
и темно.
и только чьи-то крики разрывали ее нутро.
марина отворачивается от зверя [как там его на самом деле зовут?], руками касается шеи, но не может понять, коснулась ли. ощущения будто сдвинулись по фазе, преломились и искривились. ощущений будто бы больше нет. андриевски готова плакать, потому что не способна даже понять, есть ли язык до сих пор в ее рту, или трикстер успел вырвать уже и его.

заткнись.
она резко начинает смеяться, подобно сшедшей с ума, впрочем, таковой разве она и не является? привлекает его внимание, чтобы как минимум он уже, наконец-то, блять, закрыл свой плешивый рот. и заставил замолчать эту музыку, доносящуюся из ниоткуда.
ей просто нужно было остаться одной.
ей просто нужно было до конца осознать.
сколько у меня времени? ответ был прост: нисколько, потому что андриевски мертва.
мертва.
            мертва.
                         мертва.
трикстер никого не пощадил, а зверь, вот уж в чем марина не сомневается ни на секунду, скоро предъявит счет. спорим, она будет не в силах с ним расплатиться?

уходи.
только это далеко от возможного, пятится назад, бьется о стенку, хмычет сквозь ехидную ухмылку. хмычет, хватаясь за горло. она готова биться в истерике — дай ей только возможность — но не может потерять самообладание до такой степени перед ним.
она же не джулия уокер, в конце концов, в ней силенок побольше да и получше. качественнее. лучшая, мать вашу, студентка академии брейкбиллс своего года, пока не оказалась выгнанной за собственный темперамент.
и это вот куда ее привело.
от зверя ей не спастись. хотя бы по той причине, что зверь есть в каждом из нас.
и в марине, ну естественно, тоже.
мне нравится, как ты скалишься. [зверь в марине, спорим, тебе не по зубам?]

андриевски дрожит, будто бы загнанная дичь в угол. ну же, — ноет животное, — забирай меня. вот только марина, ха, не эта глупышка, а потому встает, шатается, каблуки ведь важная часть ее гардероба [я не чувствую их, я не чувствую их, блять!] и идет к нему, распевающему какую-то непонятную хрень [окей, она знает, просто не хочет в этом признаваться даже ему. вдруг этот урод способен еще и читать мысли], отчаянно пытаясь себя удержать.
привкус крови все еще на ее губах. ее запах она в состоянии ощутить.
ей приходится хвататься систематически то за кресло, то за стол, чтобы не рухнуть оземь, но его фигура, двигающаяся туда-сюда и обратно служит для нее ориентиром. животное оказалось для нее маяком в пучине бездны и страха.
в пучине темноты.
в пучине смерти, из которой он ее вытащил, правда, предварительно, успев ее же туда и загнать.
— дай прикурить, — ей больше [пока что] ничего не требуется. и если уж ему так охота устраивать здесь выездной мюзикл, то так пусть у нее будут хотя бы сигареты.
хотя бы жалкие сигареты.
кошки у нее уже нет. и вот за это зверю придется ответить.

— я хочу это заклинание, — она откидывается на кресло, в которое, дрожа, садится, кладет руки на подлокотники, закидывает ногу на ногу. марина готова снова перерезать самой себе горло, чтобы перестать чувствовать себя в пустоте. всосанной в черные дыры, выброшенной и выплеванной ими на берег.
марина не может нормально дышать, а потому систематически закашливается, часто моргает и так же часто дышит. она не может понять, жива или мертва.
она не может понять, что произошло.
она не может понять, как это вообще возможно, когда даже в брейкбиллс ей говорили, что некромантии, по сути, нет.
зверь мог быть полезным. но андриевски предпочла бы сбежать. один только неприятный момент: бежать некуда. да и ноги ее не особо держат, чтобы иметь возможность быстро ретироваться отсюда.
и найдя ее однажды, он с легкостью это повторит.
вот только — марина не отрывая взгляда проводит пальцами по собственной шее — в этот раз она точно не откроет больше глаза.
[ну же, зверь, снова поймаешь меня?]

— и зачем было меня вообще воскрешать? — андриевски рисует причудливые узоры на подлокотнике справа, немного отворачиваясь от него [сохраняй лицо, марина, сохрани свое полу-живое лицо], — джулия, поджав хвост, побежала за своим трикстером, — воздух кончается, делает еще один вдох, — и некому теперь слушать твои отчаянные завывания? — ей приходится усмехнуться — так положено — но она с опаской бросает на него один взгляд за другим.
демонов в нем было не меньше, чем в ней.
интересно, насколько их даже было в нем больше. андриевски не станет у него спрашивать, но этот вопрос запомнит. вдруг подвернется случай, и ей удастся собственными руками преломить ему хребет и сломать грудную клетку? она готова была поспорить: внутренностей там не окажется.
в этом звере их попросту нет.

ей всего лишь нужно выдержать эту паузу и дождаться последних секунд от пяти минут, прежде чем она вернется в пустоту. ей не хотелось туда обратно. ей не хотелось снова ощущать их костлявые руки по всему телу, готовые тянуть вниз бесконечно долго, сдирая с нее кожу, медленно впиваясь острыми когтями в белоснежные руки. ей не хотелось снова оказаться одной — помимо собственных демонов, что это все и проделывали, — но она до сих пор не знает, насколько долго здесь оказалась.
насколько она жива.
насколько это существо напротив могло расщедриться.
и расщедрилось ли? марина щурится, вглядываясь в его черты лица: инфантильный, самодовольный, эгоистичный. она знает таких людей — в ней самой сидит абсолютно такой же — только с меньшим количеством переломов и трещин.
в звере их будто бы не сосчитать.
неужели под этой маской скрывается маленький забитый мальчик? мысль до того ее тешит, что андриевски откидывает назад хвост и наклоняется вперед, ближе к нему.
мне не так уж и страшно, мой милый зверь. смотри, не попадись в капкан.

[float=left][/float] почти всю мою жизнь меня считают маленькой девочкой, дочкой чуть ли не свихнувшегося после смерти жены отца, которой пришлось держать все на себе.
да, я правда держала.
да, мой отец и правда страдал после того, как мама погибла и даже до этого, когда она только от нас ушла.
да, мне было так тяжело, что порой становилось невыносимо.
меня жалели: учителя, одноклассники, бывшие друзья родителей. брали на работу, кем придется: я репетиторствовала, няньчилась, даже была секретарем в неполные восемнадцать.
я не училась, много спорила, но никогда не делала этого с отцом — посещала те занятия, которые он говорил; делала то, что он просил; готовила то, что он любил.
мне просто хотелось, чтобы н тоже любил меня.
не вышло.

на похоронах мамы его глаза были краснее моих, а вместо него речь пришлось говорить мне. он долго смотрел на могилу, когда все ушли, и не мог остановить собственные слезы, надрывно всхлипывая и сотрясаясь всем телом. я смотрела на него, силясь следом не разрыдаться, и думала, как же сильно он всегда ее любил, пусть и не говорил ей часто об этом.
мало кто знал, что ему и правда было на нее не плевать — как и на меня, например. что ему было тяжело провожать взглядом опускающийся в землю гроб или что ее лицо, даже мертвое, все равно было для него прекраснее всех живых; что после он писал ей стихи, прятал их в маленьком блокноте в старой и задрипанной кожаной обложке — я нашла его, когда убиралась у него в кабинете, и долго перелистывала пожелтевшие уже от времени страницы, пальцами проводя по шероховатой их поверхности, ведь так можно было понять, где он плакал.
мы были счастливой семьей — той самой, которая всегда светится в американских рекламах: светловолосые и улыбающиеся в тридцать два зуба родители с ребенком, обсуждающие последние новости, принесшие им со школы. мы хорошо жили — у нас был большой собственный дом с большими комнатами и высокими потолками, а воспитывать меня помогала старая горничная.
мы были счастливыми, даже когда отец больно скручивал запястья мамы и она своим лицом ощущала штукатурку со стены в небольшом гараже у дома, потому что узнал, что она ему изменяет. он называл ее потаскухой и дрянью, а потом ушел. через несколько дней он вернулся и не разговаривал ни с кем в доме, кроме меня, а еще через пару — попросил ее не уходить.
мы были счастливыми, даже когда мама все равно ушла и когда отец не шелохнулся, стоило захлопнуть ей за собой дверь, единственное он после опустился на диван и всю ночь пил.
я думала, как хотела бы, чтобы меня он так же любил.
но он не любил.
наверное, во многом это и ознаменовало всю мою жизнь.

представьте себя пятнадцатилетней девочкой, у которой было в жизни все, что она желала и даже больше: отец когда-то купил мне пони потому что мне хотелось на нем прокатиться. а теперь представьте, что ничего не стало. из большого дома с большими окнами и высокими потолками на восемь комнат (не считая гостиной), мы переехали в маленькую квартирку далеко от центра.
из тысячедолларовых укладок за вечер мне приходилось не раз самой обжигаться об плойку, пока я старательно крутила самой себе локоны.
из хорошей и дорогой качественной косметики мне пришлось отучиться вообще ею пользоваться.

мне пришлось перевестись из элитной школы в обычную, чтобы перестать ловить косые взгляды, ведь одежда больше не обновлялась несколько раз в месяц; пришлось отказаться от любимых блюд, не говоря уж о ресторанах; пришлось стать троечницей даже в не самом лучшем классе, потому что времени на подготовку не было.
я вдруг оказалось вся одним большим удовлетворительно, и поделать с этим ничего не могла.
поделиться с отцом — тоже, он бы просто не стал меня слушать.

я не могу сказать, что жила плохо — я помню из детства все самое хорошее и даже не ненавижу маму, что она не попыталась меня забрать; что не связывалась со мной и никак не старалась поддерживать какой-нибудь контакт. я была ее прошлым, которое не шибко-то было нужно ей в настоящем, а потому послушно приняла и такую позицию, пусть и плакала, когда ее не было, и жутко скучала.
я вышла принимающей всех девочкой, но при этом гордой. странное сочетание.
вот оно мне, к слову, мало хорошего принесло.

все остальное, это одни лишь моменты.
моменты того, как отец стал приходить в себя. как стал работать, слышать, понимать. становилось легче, пусть и понемногу, он как будто вернулся из комы или забытья, проснулся.
я все думала о том, сколько нервов, надежд, лет это у меня отняло. то, что мне пришлось быть единственным взрослым на протяжении слишком долгого времени, все тянуть на себе и видеть отовсюду льющуюся жалость.
а я не могла даже отказаться от нее. остановить ее, потому что иначе не справилась бы совсем.
и вот он стоял напротив меня — снова такой весь лощеный, красивый, но с глазами как у побитой собаки, и ждал, пока я его похвалю.
а я не смогла.
я развела руками и сказала, чтобы он продолжал в том же духе.

моментами были деньги, неожиданно появившиеся от матери. наследство, которое оно так участливо мне оставила. сначала я хотела рассмеяться и отказаться, выбросить на гребаный ветер, чтобы больше не слышать ее имени, не знать ее, не помнить. я так настрадалась за все это время, и не знаю, что меня коробило больше — ее равнодушие к собственной дочери на протяжении жизни, или же то, как она повлияла на отца после своей смерти.
я бы выкинула каждый цент и не позволила бы ее деньгам даже уйти в благотворительность, потому что она не заслужила ничего хорошего после того, как нас бросила.
и пусть папочка все еще жалеет ее, любит, страдает, вспоминает каждый свой день, проливая уже сухие слезы, я — день ото дня — злюсь все больше.
мне хотелось бы ее не знать.

правда, я оставила все, что она дала мне. колледж, черт побери, сам себя оплатить не может. все шансы попасть на стипендию я феерически просрала, так что зря выпендривалась и кричала, расхаживая по квартире — все равно их взяла.

по итогу, мы имеем послушную дочку, которая слишком хорошо знает, что такое ответственность, организованность и обязанности. бесконечные обязанности и отсутствие какого-либо веселья.
я поступила. поступила и поняла, как много всего упустила, но ничего уже не была в состоянии с собой сделать.
не могла заставить себя пойти выпить с однокурсниками после четырех пар, не могла не устроиться официанткой в бар недалеко от нашего места обучения, не могла не заниматься на износ и не оплачивать все самой.
я даже не могла завести парня — у меня тупо не хватало на него времени.
а еще нужно было постоянно звонить домой и узнавать, как там отец.
это было хуже всего.

всю свою жизнь я отчаянно сильно жаждала чьей-нибудь любви. той самой, что не получила от отца и матери, что не смогла найти в друзьях. я искала ее, молча наблюдая за теми, кто мне небезразличен и никогда не была в состоянии переступить через себя — мне казалось, да и кажется, что никому не буду нужна.
я могла, вслед за папой, писать письма или стихи — пытаться как-то вылить накопившиеся внутри чувства, и я тоже их прятала, причем так, что никто не смог бы найти.
здесь было так же. я не избавилась от любой привычки (читай: мазохизма) смотреть и вздыхать, перелистывая судорожно страницы огромного учебника. серые мышки никому не нравятся, даже если они симпатичные, а я была как раз такой.
я всего лишь та-самая-миловидная-зубрила-дженни-из-бара, а не крутая-сексуальная-джей или же джей-которой-смотришь-вслед. вот и все.
но кое-что поменяется.
и у изменений будет всего лишь одно имя — гар-рет.
я думаю, что его мне нельзя полюбить
(но любить буду только его)

я просто хочу, чтобы вы поняли одну вещь:
мне не жаль себя.
а значит, и вам не должно.

сначала я вглядываюсь в лица людей за сценой, а после перевожу взгляд в зал — никто из них мне не знаком и никто не является мне кем-то. мне хочется сбежать или спрятаться — это глупое и совсем ненужное ощущение, но от него не избавиться, как бы сильно ты этого ни хотел.
меня зовут зои уайтхаус, в свидетельстве значится, что мне двадцать три года, и я не знаю, что происходит в этой жизни, черт побери.

все начинается со сдавленных криков матери и моих попыток сдержать слезы. это третий раз на неделе, и я совсем не удивлена происходящему, в отличие от нее. отец укурился, снюхивая со стеклянного стола остатки какого-то бело-серого кокса, а мать громко смеялась до того, как он начал ее бить.
я всегда принимаю позицию за стенкой с запертой дверью, потому что знаю, что они придут и ко мне. либо просить прощения, либо желать смерти — раз за разом все всегда одинаково — вот только сейчас переходит границы.
я чувствую, как что-то падает, с грохотом разбивается телевизор, задевается мое пианино и, наверное, они разорвут пуанты, которые я забыла оттуда унести. невероятно все порой складывается — вот ты живешь в хорошем доме с хорошими родителями, а вот — спустя пару лет — они начинают сходить с ума.
в одиннадцать меня забирают органы опеки от них, потому что они избили меня.

{когда-то я скучала по ним. особенно в те моменты сборов в гостиной, в трезвом уме и здравии, веселые и искренние — они были красивыми молодыми людьми, которые слишком рано завели ребенка. сейчас я могу это понять.
им хотелось веселиться дальше, а деньги родителей только облегчали подобную ношу, но вместо того, чтобы спихнуть ребенка на няньку (право, так было бы лучше), они всюду таскали меня.
их пьяных друзей, давящих лыбу мне в тридцать два, я буду помнить всегда.
а их самих — видеть в кошмарных снах.
я скучала по ним, когда на то был смысл и повод. скучала, запираясь в ванной комнате, не смотря на приказы быстро открыть дверь; скучала, когда успевала залезть под кровать, прежде чем они начинали кричать друг на друга, а после — драть волосы или что еще хуже.
я скучала.
а потом перестала.
теперь мне не жаль.}

два года в детдоме — худшие годы в моей жизни. это было хуже, чем когда отец выкручивал мне руки, а мать отрезала насильно волосы, так упорно отращиваемые мной. они шпыняли меня (остальные дети), заставляли отдавать все, что предназначалось мне и всегда, раз за разом, признавать свое поражение.
самым унизительным было после извиняться, потому что кто-то из них резко валил меня на пол (в этой девчонке было не меньше шестидесяти килограммов чистого жира), другой хватал за волосы, и я ничего не могла сделать.
жалкое беспомощное существо.
я извинялась.
плакала и извинялась каждый гребаный раз.

однажды за мной пришли. они были уайтхаусами — чистыми и, кажется, абсолютно трезвыми. внимательно рассматривали мое лицо и цокнули, когда заметили небольшой оставшийся от позавчерашней стычки синяк.
от них вкусно пахло свежей выпечкой и апельсинами, а одеты они были пусть и не броско, но аккуратно. они мне понравились. это были первые взрослые, кто пришел сюда и мне понравился, но я точно знала — меня не возьмут.
я уже была взрослой для того, кто хочет завести семью.
и, тем не менее, забрали. меня, побитую и похожую скорее на оборванца, острую девчонку с грубыми чертами лица взяли, хотя я, откровенно, была далеко не лучшей из всех. я смешно танцевала, отлично умела прятаться и могла долго молчать. а взяли все равно только меня.

{элизабет и дэвид уайтхаусы были лучшими людьми в моей жизни. они стали моими родителями, пусть биологически это должны были быть другие.
они были всегда честными со мной и уважительными, делили свое внимание равно как на меня, так и на родного сына. они слушали нас, иногда ругали, иногда запрещали идти куда-то и сажали на домашний арест. я могла хлопнуть дверью, после стыдясь своего поступка, а они тяжело вздохнуть, доводя меня этим до паники.
они никогда не поднимали на меня руку, никогда не кричали так, что хотелось сбежать из дома. никогда не говорили мне, приемная я или родная, и не поднимали тему детдома.
они шикали на брендона, когда тот заикался, кто я и откуда, и фыркали, стоило мне тоже открыть рот.
он был детским педиатром, а она преподавателем экономики в университете, и мы жили хорошо по сравнению с тем, что я знала.
я их люблю. и до сих пор на каждые праздники еду домой.
<big><i>дом — это там, где они</i></big>}

зои кусает губы и долго провожает взглядом удаляющийся на руках гроб. она не плачет и ничего не говорит, а когда ее попросили сказать пару слов на прощание, отказалась.
зои судорожно пытается вспомнить хотя бы отдаленно что-то теплое, связанное с ним, но ничего не приходит на ум: вот он бьет посуду, угрожая, что следом разобьет ее голову, вот он измывается и издевательски громко смеется, отчего она бежит в свою комнату.
зои когда-то очень хотела подружиться с отцом. она ждала от него хоть пару вестей в детдоме, но он не пришел и не написал. ни разу не позвонил.
когда ее забрали к уайтхаусам, мать неожиданно появилась впервые — она плакала на ступеньках у дома, пока тринадцатилетняя девочка пыталась понять, что она должна на это испытывать. и все, что тогда сделала — закрыла перед ней дверь.
зои отчего-то  начинает мутить и вдруг все становится таким тошнотворным, что она разворачивается и бежит к машине, где обещал ее дожидаться брендон.
ее выворачивает наизнанку где-то на половине пути, и она заходится в гребаных жалких рыданиях. у зои <i>паническая атака. </i>в первый и последний раз.

зои уайтхаус занимается танцами всю жизнь, покдуда способна помнить себя. она старательно выполняет каждое задание преподавателей и часами может учить все движения, которые требуются.