впервые я попробовала человеческую плоть в восемь. она была жесткой на вкус и горькой, я с трудом прокусывала его плотную кожу — так всегда с трудягами, что работают под солнцем — защищаясь, она становится толще. его кровь была такой же горькой, в глазах так и осталось пустое выражение лица.
он мне не понравился.

как он на меня смотрел — да.

мне было восемь.
трахать восьмилетних девочек нельзя.
неужели никто ему не сказал об этом?

мы выбираемся на сушу каждые десять дней. я поджимаю губы, когда мать идет навстречу отцу и замечаю его холеный и довольный вид. ей не хватает ума, чтобы понять, что скучает он не по ней, а по тому, как она трахается.
я выдавливаю улыбку, пока он треплет меня по волосам, и встряхиваю их, стоит ему отвернуться. все время провожу на причале. нехотя двигаюсь с ними в центр. мне не нравится портленд. мне не нравится суша. мне не нравится он.
я знаю, что он с ней сделал.

она не признаёт.

мать говорит, что совсем необязательно убивать моряков, что тебе попадаются на пути. что можно с ними сотрудничать, можно их любить. что петь песни приносит, вообще-то, искреннее удовольствие, и не только тебе самой. я хочу покрутить пальцем у виска, но зубами впиваюсь в лосося, что притащил нам отец. нужно просто дотерпеть. просто, блять, дотерпеть.

мне двенадцать, когда она умирает. ее зарежет пьяный урод из бара, где она решила отдохнуть ночью.
мне двенадцать, когда отец вдруг решает, будто бы я должна жить с ним.
с ним, с его женушкой и еще парочкой выблядков, коих он успел завести.