трэйси мешает таблетки: хватает все, что попадается под руку на обшарпанном, когда-то явно дорогом деревянном столике где-то в жопе нью-йорка.  мешает выпивку: не глядя берет то, что завалялось на полках, запивает с горла, представляя, насколько хуево, должно быть, сейчас выглядит. говорит от нее отъебаться, и ловит на себе недовольные взгляды, смешанные с похабными, грязными и откровенно злыми.
обычно она валит прямо куда-нибудь в кению или сирию — где погромче, да хуй кто тебя найдет, но в этот раз ноги привели ее не к месту, а к человеку, и монтэнэгро подыгрывала ему.
сначала она делает вид, будто бы соскучилась, потому что мужское эго этого от нее требует, потом уже перестает притворяться, и честно признается (не ему, а самой себе), что просто с торчками легче тусоваться в одной квартире, чем искать их по всему городу, договариваться о встречах и пересекаться где-нибудь в ебануто пафосных клубах, которые она всей душой ненавидела.
трэйси сбегает после семи месяцев идеального брака, где-то после любимого муженька фразы 'мне кажется, тебе пошла бы челка — ты стала бы выглядеть точно как кейт миддлтон', понимая, что еще одно его ебаное идеальное слово о том, какая неидеальная она сама — следующая встреча с семьей состоится лет через пять-десять, или когда там отпускают за убийство в состоянии аффекта?

перебирает скляночки в ванной, не способная толком разглядеть свое отражение. она пила и принимала столько, что сбилась со счета на второй день пребывания в этом месте. ее не искали и не бомбили смсками на почту. ее не спрашивали и просто терпеливо (она очень надеялась) ждали. трэйси сбегает от всего, что ее окружает, в панике хватая все, что более или менее ей важно (иногда не беря ничего, потому что ей, кроме как гребаного побега — ничего и не важно), чтобы пропасть на пару-тройку месяцев, а потом вернуться.
раз за разом отец подзывает кана — трэйси встречает его словами 'блять, опять ты', но уже почти как родного, потому что кто еще согласится молча, не разглагольствуя лишний раз, не пытаясь выебать или же наебать другого, вернуть известного галериста верхнего ист-сайда? да и еще больно таща за шкирку. она бы сказала ему спасибо, но предпочитает поправлять дела насущные — шлет чеки, которые, сто процентов уверена, упрямый как осел джердан кан рвет.
'лучше бы тачку обновил' — мелькает у нее в мыслях, пока она силится набрать в трясущиеся и плывущие перед глазами пальцы воду и умыть лицо.

трэйси монтэнэгро пьяна, считай, обдолбанна и заебана аки старый цепной пес, с которого до сих пор спрашивают, как с молодого, не давая нормально подохнуть. а ей-то ведь всего было надо, чтобы от нее отъебались, перестали попрекать вещами, которые даже ее не волнуют и, наконец, забили на нее большой жирный хуй.

— принесешь пива?
— ага, а потом еще отсосу

дилер по имени томми вылупливает на нее свои залитые алкоголем глаза и хочет что-то пробормотать предельно оскорбительное, но отвлекается на тупое шоу джимми киммела, идущее на плазме.
трэйси хочется сказать ему 'ты блять в таком же положении сдохнешь'
хочется сказать 'я отдала тебе полтора кэса за товар получше'
хочется сказать 'вызови мне такси, я ливаю до амстердама'
но она продолжает стоять в майке-алкоголичке и драных джинсах, подходит к хоумподу, чтобы попросить врубить музон погромче, и хочет, закрыв глаза, снова забыться. она не помнит, как вообще сюда приперлась, и не помнит, выходила ли на свежий воздух за все это время, но резко крутанув максимум звука на своем айфон, в пару шагов оказывается у окна.

ее длинные пальцы раскрывают его настежь ровно в тот самый момент, когда грубые руки хватают больно за горло со спины.
— кажется, ты обещала мне отсосать, — от томми несет дешманским пивом, запах которого вызывает у трэйс рвотные рефлексы, и грязные пальцы заставляют ее содрогнуться, — я сказала тебе вроде бы внятно, уебище, отъебись.

последний раз в ее жизни подобная сцена разыгрывалась, когда ей было семнадцать, и марк не сильно заботился мнением сестры касательно ее желания заняться с ним сексом. он так же больно скручивал руки, так же наматывал волосы на руку, и так же заставлял ее верещать.
— отпусти меня, отпусти!
у трэйси волна злобы подкатывает буквально к горлу. она готова смешать ее с блевотиной, пусть у нее все и мелькает перед глазами как в калейдоскопе, и картинки размазываются, переставляются, бьются. где-то с полным сбоем внутренней ее системы, происходит сбой и внешней — физической — она ощущает, как ее больно бьют по лицу (ощущает только по тому, как раздается смачный хлопок, и в стеклянной поверхности шкафа напротив может различить, как резко вспыхивает красным ее бледная кожа), как волочат в соседнюю комнату, и ее сил хватает только на то, чтобы хвататься за рядом стоящие большие предметы, пытаться бить его по рукам и громко кричать.
она, честно сказать, подозревает, что не кричит на деле — как тогда не кричала. и будто погружается под толщу воды.
легче абстрагироваться, чем пережить это снова. легче сделать вид, что здесь никого нет.

монтэнэгро не ругается, не паникует, не просит о помощи, ее страсть к деструктивным отношениям — ее собственный выбор, винить здесь абсолютно некого. вот только в пьяном кутеже, бесконечно играющим the neighbourhood и проглатываемым таблеткам, она не задумывалась, что все так кончится.

она крепко зажмуривается, когда впивается зубами ему в оказавшуюся рядом руку, пытающуюся стянуть с нее ту самую майку. впивается так, как будто желает пробраться до самой кости и прогрызть ее тоже, слышит отдаленные вопли, чтобы сейчас же отцепилась.
— ебаная пафосная блядь
ей сдавливают ей подбородок, почти заставляя плакать от боли. снова бьет. снова.
стаскивает сраную майку.
трэйси думает: раз. два. три.
трэйси думает: в аду ярко гори.
трэйси думает: пожалуйста, остановись.