хёнсо разглядывает ногти красного цвета (придают ей уверенности), носки новых ботфортов (придают ей уверенности) и набросанные в заметках телефона черновики для интервью (никакой, блять, уверенности). ей кажется, что карма решила наказать ее за все совершенные в последние годы грехи: развязные (по мнению бабушек и прочих благородных девиц) видосы на канале, бесконечно наполненные мартини бокалы и секс, если уж не на пляже, то где-нибудь еще.

девочки говорят, что она какая-то кислая, она шлет их мысленно нахуй, на деле отправляя воздушный им поцелуй — лишь бы не доебывались и ничего не подумали — рассказывать им о том, как два года назад хёнбин душу из нее вытрахивал, а потом она переспала с другим парнем, ей не хотелось, да и тем более — он уже всё всем рассказал.

о да, он рассказал всё.

например, как мог выпасть на пару дней из коннекта и потом появиться с лицом 'а что в этом такого?' или подписаться на турне протяженностью полтора месяца, даже не обсудив это с ней, даже просто не сказав ей, а она потом узнавала случайно — когда болтала с их общим знакомым. и на ее вполне логичный вопрос, отвечал, что вообще-то совершенно и не был должен. хёнбин вообще ничего никогда не был ей должен, а биби не могла найти на это ответ.

ах нет, секундочку, этого он не сказал.

когда биби слушает его выступление впервые, потому что очень!! заботливые подружки ей его скидывают, она рвет декоративную подушку ногтями буквально до перьев, а потом рыдает в свою, на которой спит.

сейчас биби уже не плачет, когда до нее доносятся урывки его диалогов, или когда девочки включают его, чтобы выписать себе интересные цитаты. она отправляет в рот то дольку апельсина, то яблока, скроллит ленту в инсте и кивает на все, что они ей говорят. ей почти похуй, но это сраное 'почти' ноет где-то в районе грудины, медленно отдаваясь по всему телу, и биби пытается сфокусироваться на источнике боли — чтобы его убить. и стоит ей только достичь каких-то успехов в этом, она слышит:
— ты защищаешь, я — обвиняю, а лола будет менять свою позицию. сыграем в хорошего-плохого копа и судью, окей?
биби почти говорит: нет. ее язык отталкивается от зубов и — останавливается.
потому что им, блять, это важно. а ей важно, чтобы было хорошо им. ей приходится сделать очередной кивок головы.
— а поза наездницы среди них будет?

хёнбин появляется с небольшим опозданием — классическим — в десять минут (каждое движение должно быть просто full of class). его острые плечи кажутся чужими и совсем незнакомыми. она пытается оценивать его как чужеродный объект, незнакомый никогда ранее. личность, столкнуться с которой ей повезло только сейчас — забавный комик, собравший уже свою аудиторию в лице не только туповатых симпатичных девиц. (у неё язык чешется дополнить: таких же как я, девиц) (и немного сверху: они тоже разочаруются)
поэтому она смотрит на него отрешенно и как будто через стеклянный купол — между ними такое огромное расстояние, измерить которое под силу разве что великим математикам, а им, простым смертным — никак.
только дышать становится тяжело, а коленки колбасятся, и биби засовывает их глубже под стол. 

они не говорили ни разу после того случая.
он так и не услышал ее объяснения.
зато она, блять, двести раз уже успела узнать, что он о ней теперь думает — в красках,  небольших дополнениях и самых разнообразных интонациях — прекрасная комбинация.
и ей пиздецки сильно хочется вцепиться ему в воротник и шипеть в лицо, что он конченый уебок, мудак и козел, что она так устала из каждого чайника слушать все его ебанутые тупые отбитые шутки, что ему пора сменить пластинку и не ныться всем и каждому о том, как однажды ему разбили сердце, потому что, блять, он охуеет, но
он тоже разбил ее.

биби салютует ему бокалом, пока девчонки начинают все представление, расспрашивают, как у него дела, как прошел последний стендап и что же ждет его дальше. она ждет своего часа — великолепного, как константа — когда выйдет  на свет. солнышко греет  его лицо, и биби прекрасно знает — он опять забыл про солнцезащитный крем (а она не даст ни капельки своего).

за где-то пятьдесят минут болтовни хёнсо вставляет две фразы и мило улыбается ему раза два, не более. его садят прямо напротив, и она бесится на лолу внутри себя, как будто уже его присутствия было ей мало. когда-то биби было так больно, что она почти привыкла к этому чувству, пока не сумела от него же избавиться — и вот он, снова активно кровит.
ей хочется у него спросить:
а тебе? каково сейчас тебе?

но она ничего не говорит.

а потом резко  разговор становится другим.

— говоря дальше о твоих стендапах: ты вдоль и поперек прошелся по своей бывшей. и я заметила, что ты систематически выдаешь порцию каких-то новых подробностей о ее жизни, то есть ты следишь, да? — ло наклоняется к нему ближе, хёнсо чувствует, как вспотевает, — и вдогонку: ты называешь ее эскортницей, хотя многие девчонки встречаются с парнями гораздо их старше. это прикольно. у биби был такой, да же? — и лола поворачивается к ней.
(и лола поворачивается ко мне)
— да, около полутора года назад, — забавное совпадение, — ему было сорок один, и я хорошо провела время, — пожимает плечами, на хёнбина не смотрит. он всё это уже знает.
— и сколько он тебе заплатил? — у лолы улыбка до ушей, она почти хихикает, и бросает взгляд на их приглашенную звезду — хочет к нему, поближе, биби это, блять, чувствует.
— о нет, меня уже содержит один очаровательный папик, — носки туфель со  всей силы упираются в деревянный пол бара, — мой собственный.

и хёнсо  поворачивается прямо к нему.
(обосрешь меня и здесь?)

хёнсо желает хёнбину умереть красиво. чтобы фотки вышли удачные, лицо сохранило прекрасный облик, и после какой-нибудь стендапер, зачитывая новые шутки, обязательно сослался на его дорогой предсмертный вид.

[indent]  [indent] (все самое лучшее — бывшим)

а ещё, чтобы гордо можно было вещать: ах да, та конченая сука-предательница была я... но это все было так некрасиво, что я хотела воздержаться от комментариев... и повысившиеся следом рейтинги, потому что люди так любят новые сплетни, особенно — если они связаны со скандалом и/или сексом. со вторым у хёнсо всегда всё было в порядке, а первое ей устроит на прощание хёнбин.

(« прямо-таки лучше твой бывший! »
хёнсо кривит рот и само по себе из неё издаётся протяжное meh)

его ответы настолько идеально вычищены, что она не может удержаться от ехидной улыбки. с годами не только повысившийся класс, но и прокаченный скилл в умении вывернуться. ей бы похлопать в ладоши и раздать ему аплодисменты, но стекающие слюни по подбородку лолы уже и без того достаточная для него награда. биби сказала бы чересчур, но кто ее здесь спрашивает?

она отмечает то, как по его рукам пробегает волна возбуждения — не сексуального (а ведь могла бы) — интеллектуального. будто бы они играют в догонялки или же «поймай меня, если осмелишься», и хёнбин не может дождаться, когда раздастся выстрел, знаменующий старт. она видит играющие желваки, высокомерный взгляд и тот самый взбудораженный — как у бойца на ринге до того, как раздастся гонг.

хёнсо хочет раздвинуть ноги, чтобы напомнить хёнбину о том, как легко она может его повалить.

[indent] ( — устроим фейстайм?
[indent] — ты сегодня 6 или 9?
[indent] — ты не понял: сегодня я на тебе )

выпуск заканчивается какой-то попыткой лолы в членораздельный подытог по юмору, верности и умению оставаться на своем,  даже если общественность требует другого. хёнсо с трудом может усидеть на месте, елозя на кресле, хочет уже сорваться как можно дальше и увеличить расстояние между ними.

прийти сюда  — это подлость  с его стороны.
он кровил у нее старыми разбреденными ранами. вскрытой мозолью, что болела долгое время; "говори, что хочешь про меня, только не появляйся" — он появился и продолжал это делать, как будто ему мало было ее платы. биби послушно терпела все, что он мог только про неё сказать, какое белье из ее гардероба выносил и показывал всем на оценку, как выставлял ее, очень часто гиперболизируя отвратительные ее черты и совершенно забывая упомянуть хорошие; все это — лишь бы не видеть его, лишь бы остаться черным пятном у него на сердце и все закончить.
но он пришел.
он пришел, сидел напротив и вел себя так, словно бы никогда у него не болело из-за неё.

(а ты первоклассный врун, хёнбин
даже лучше меня)

каким-то удивительным способом они стали появляться в одной тусовке, он появился на ее шоу на ютубе, а ее подруга, кажется, готова дать ему прямо сейчас. ей себе приходится прикрыть рукой рот, чисто чтобы не вставить парочку колких комментариев, не заделалась ли она vagina-guide для каждого симпатичного парня, что обивает порог этого бара? не мешают ли они им своим присутствием здесь?
но прекрасно ведь понимает: дело не в парнях, дело в нём. и то, что она продолжает на него реагировать,  причем исключительно рефлекторно, биби отказывается принимать.

парочка аплодисментов, подскакивающая лола, лениво поднимающийся со своего места хёнбин:
биби может представить, как проходится  языком у него за ухом, опускается к мочке и обкусывает ее, трясь бедром об его встающий член; как задирается ее и без  того короткая юбка, и пальцы каждого заняты своим делом, пока он не припечатывает ее к первой попавшейся стенке, и она не выстанывает протяженно под ним.
еще пара секунд, и биби сделает это вслух.

то ли воображение над ней издевается, то ли память участливо подкидывает знакомые когда-то картинки, у хёнсо медленно поднимается и опускается грудь, и она буквально заставляет себя отвернуться.
она судорожно вспоминает номер своего последнего знакомого и думает о том, как оттрахает его ночью. что угодно, лишь бы, блять, избавиться от призрака прошлого, который вдруг ожил и расхаживал перед ней. стоило протянуть ладонь — и она наткнется ею на живое горячее тело, и только бог знает (или же дьявол), что она сделает с ним потом: перекусит  собственными зубами горло или пройдется засосами по нему, опускаясь вниз.

— ну что, друзья, теперь идем в настоящий бар, чтобы по-настоящему нахуяриться? — лицо хёнсо перекашивается, сейчас еще не хватало с ним выпивать вместе — она тогда не то, что за лолу, а за себя ответить не будет в состоянии. покачать головой, украдкой заметить, что хёнбин делает то же — лицо подружки сразу же теряет всю лучезарность в образе, биби не испытывает сочувствия вовсе.
— а, дай угадаю, у тебя планы на кое-чей хуй, да, би? —
да, думает биби. блять, да. не смотреть в его сторону. у неё просто огромные планы, и в идеале не с тем, кто заедет за ней.
— не знаю, что там о моих планах, но твои я точно вижу, — точно выходит почти дружелюбно.

почти.
хёнсо обходит хёнбина, когда у нее вырывается изнутри:
— я еду сама. тебя подвезти?
(он бьет ее операционную систему в синий экран)
(она солжет, если скажет, что не скучала по этому)

её подводят в ту ночь к хёнбину, как будто она понятия не имеет, кто он. и хёнсо подыгрывает на автомате, не выдавая ни острую боль, пронзившую ее нутро, ни раздражение, которое появляется следом. совершенно хреновые актеры оказываются вполне удовлетворительными, когда припекает задницу, и они мило друг с другом здороваются, имитируют интерес к стоящей напротив персоне и незаметно для всего окружения ретируются, как будто ничего их не могло взволновать.

хёнсо сваливает с вечеринки после этого раньше обычного и не выходит на связь сутки, предпочитая забыться в алкоголе и по случайному стечению обстоятельств оказавшемуся рядом (где-то в жопе мира на родительской квартире, куда она не поленилась приехать пьяная вусмерть, ничего им не объясняя) архиву их фотографий.
они были такими живыми.

он был такой живой сейчас напротив нее.

в его глазах иногда бликами отдаются вопросы, черти и недовольства. она ловит каждый с упоением, представляя, как снова могла бы их приручить. ей хочется сделать одновременно две вещи: прострелить ему голову и целовать его до синяков на лице. он отвечает, и она перестает существовать вовсе:
в голове одни воспоминания —

ты, блять, ничего уже обо мне не знаешь.
мы друг другу никто.

хёнсо нагибается вперед,  опуская вторую ногу на кафельный пол, шаркает каблуком, закидывает обратно. что-то ломается и меняется в ее движениях, улыбка застывает на губах, рискуя треснуть в ближайшие минут десять, и  сдать с потрохами театр двух неудачных актеров.
ее накаляет.
запах гари пробирается прямо в нос, неприятно щекочет ноздри. шерсть на ней горит ярким пламенем. хёнсо чувствует себя собакой из известного мема: вокруг один огонь, как в аду у верующих, а она сидит и твердит на камеру i'm fine.
we're fine, yes, asshole?

что ты еще им наврешь?

говорят, у ким настроение меняется быстрее, чем погода в калифорнии. она ее не любит поэтому в том числе. хёнбину похуй, где трахать очередных моделек, и у биби перед глазами картинка, как она выдавливает ему глаза, которыми он на них смотрит.
ты это делаешь так же, как и со мной?

сначала бросить шутку-приманку, потом ее  раскрутить — словить пару улыбок — слегка унизить — забрать к себе.
они все дают. мы все даем.

кажется, огонь достигнет ее костей.

прикрывать глаза, моргая — единственная попытка бегства, которая может удасться, когда на вас направлены три оператора с камерами и готовы зафиксировать любое лишнее (читай: выдающее) движение, в котором можно будет прочитать чуть больше, чем игривый флирт.

между ними ничего такого нет.
разве что желание разобрать друг друга на части. хёнсо даже знает, из каких хёнбин состоит.

— да, ребят,  мне нужно в уборную, а то мартини ударил в голову, — она встает из-за стола и выходит, даже не давая себя остановить. ким хёнсо имеет репутацию приятной, но своенравной девчонки, и ему этого не изменить.

напротив зеркала она решает быть честной:
— он все еще тебе нравится.
до конца честной:
— он все еще у тебя болит.

она кривит рот,  закрывает руками глаза, стирает яркую помаду с губ. чего в ней сейчас больше — ярости или страсти к нему — неизвестно. ей нужен хёнбин. (жив или убит)

возвращается обратно и ловит его фигуру в соседней комнате одного. хёнсо мало отдает себе отчета в происходящем, только идёт.
— ну привет, — она обходит его по кругу, — мы с тобой так давно не виделись, да?
если посмотреть  на пальцы ее рук, то можно увидеть, как их трясет. если на губы, как она изгибает их в гадкой ухмылке.
если посмотреть на него, то. . . можно раздеться, упасть на колени или ударить его в лицо.
— прикольно, что хотя бы несчастная одна программа на ютубе смогла заставить тебя открыть рот и исторгать из него что-то кроме дерьма в мой адрес, — бровь поднимается вверх, — тебе, блять, на камеру было легче говорить, чем со мной.
ты меня трахал, хенбин.
ты меня любил.

(что значит твоя любовь?)
— хотя я до сих пор не понимаю, чего ты так скромничал, — она перебирает пальцы, — мог бы  сразу им сказать, что все эти несчастные длиннющие монологи, которые ты повторяешь из города в город, все с тем же рвением, как и два года назад, посвящены мне, — руки разводятся в сторону.

что-то так громко гудит у нее внутри.

— а все потому,  что я трахнула твоего сокурсника, — биби разворачивается, чтобы уйти, но оборачивается  обратно, — и самое главное в этом то,
что мне понравилось.