– Хватит!
Ее голос разносится вокруг и тонет в оглушительной музыке клуба, Ясмин заливается смехом, рядом с ней хихикает ее подруга, они обе запрокидывают голову назад и не могут остановиться.
Только что одна из них проспорила звонок тому-самому-бывшему.
Слава богу, не Ройс.

Она поворачивается к бармену, пальцами подает ему знак, чтобы он подошел.
– Текилу, пожалуйста. И что-нибудь еще покрепче, моей неудачнице требуется побольше смелости!
– Вот ты сука!
– Ты меня любишь.

Они вновь смеются.

Если бы такая замечательная участь выпала Ясмин, она бы от нее отказалась. Кого ей набирать? Итана?
«Привет, милый, скучаешь? Я знаю, что ты меня ненавидишь. Да, конечно же, тебе есть, за что. Это я сдала то, что было нельзя твоему дяде, я с ним спала до этого и помимо него еще с парочкой других мужиков. Да-да, конченая мразь. Ты абсолютно прав.»

Ты абсолютно прав.

Иногда в кошмарах ей снились его глаза, когда он все узнал.
Иногда – как ее придушивал его дядя, вжав в постель, так сильно, что она начала задыхаться. Ясмин кивала просто потому, что не могла сделать ничего больше. Она обещала себе, что завяжет с эскортом, но страсть к тусовкам, веселью и относительно легким деньгам никуда не делась.
После Итана был Марк. Забавный, но пустой. Он возил ее в Париж, в Амстердам, Копенгаген, на Мальдивы, но ей чего-то все время не хватало. С ним было скучно. И по нему она никогда не скучала.
По Ривзу бывало.

Она чекает его инсту до сих пор. Открывает профиль, не парясь, что с собственного (потому что сторисы он никогда не выкладывал толком), листала вниз ленту. С ней он все удалил. С Аделин, естественно, оставил. Она так и думала, что они начнут встречаться, как только представится такая возможность.

– Эй! Ты здесь?
– Ау?
Ройс обернется и улыбнется следом. Протянет подруге виски.
– Давай, милая, самое время. Твой звездный час.

Майя будет звонить мистеру Уилкинсу – будущему мэру Миннеаполиса. Она трахалась с ним два с половиной года – за это время он купил ей мазерати, биркин, свозил на все курорты. Девчонка открыла собственный банковский счет, куда он насыпал далеко не один сладкий кусок.

У Ясмин их было два.

Она нравилась мужчинам, потому что в ней была легкость и стать. Могла быть соблазнительной компанией на вечер, могла – сексуальной на ночь, а еще – забавной на день. Она не осуждала, слушала, принимала. Делала все то, что не станет ни одна жена и только исключительная любовница.
За оплату.
Всегда только за нее.

(Кроме одного)
(Время от времени ей казалось, что она должна была ему искреннее "прости".)

(Итан, мне правда жаль)
(Итан, я знаю... Я знаю, что это все дерьмово, но я...)

(Я что-то испытывала к тебе)
(Я ни к кому этого не испытывала)

Ясмин ничего ему тогда не сказала.

Он был настолько в ней разочарован, что она улыбнулась ему напоследок, собрала свои вещи и ушла. Буквально через несколько дней он снес все их совместные фотки, еще через два – те фотки, что она делала. Его профиль опустел, и в нем не осталось даже следов ее присутствия. Она продолжала смеяться, улыбаться подписчикам в инстаграмме, говорить, что планы резко изменились и теперь ее ждет новый виток в своей жизни.

Все еще большие букеты в историях.
Все еще красивые кадры в ленте.
Все еще та самая жизнь, о которой мечтают тысячи девчонок по миру, подкаты в директе и мужчины, способные ее оплатить. Часть ее искренне любила всю эту богатую жизнь. Другая часть думала, что она могла бы полюбить и его.

Возможно, даже любила.

Ясмин пьет вновь и уже даже не помнит, позвонила Майя своему богатенькому бывшему или нет. Она салютует бармену, прикусывает губу, машет рукой подруге и исчезает в толпе. Двигается под разрывающий бит, на ней короткий топ, подчеркивающий красивую грудь, юбка по середину бедра, которая оставляет пространство для дальнейшей фантазии. Она прыгает, рисует телом волну, улыбается рандомным парням вокруг, и знает, что кто-то из них обязательно подойдет после узнать, как именно ее зовут.

Они купят им с Майей коктейли.
Они предложат поехать куда-нибудь дальше.

Они движутся к ней, через других, они хотят к ней прикоснуться, и Райс, подпрыгивая вслед дропам трека, почти поддается. Улыбается в фотокамеру, которую кто-то на нее наводит, крутится, обхватывая себе плечи, потом опуская ладони на талию. Она идет ниже к бедрам, потом чувствует, кто в горле все у нее пересыхает.

– Хэй, красавчик! – ее бордовые ногти снова ярким пятном дадут понять бармену, что она его ждет. Он бы послал ее, но Райс всегда так лучезарно улыбается, что это сделать у многих по итогу не получается чисто физически.
Мама говорила ей, что в удивительной живости ее талант.
Ясмин считала, что в этой живости заключается секс. С ней хотят спать только потому, что она может дать другому свой этот драйв. Его разделить.
– Нальешь мне еще что-нибудь, пожалуйста?
– У меня тут для тебя три коктейля. Что ты с ними делаешь?
– Классно стреляю глазами, – рассмеется, тот поставит перед ней б52, мартини и пина коладу. Она возьмет последнюю – ей жарко, на улице лето и в эту минуту хочется оказаться где-нибудь в Барселоне, чтобы танцевать на пляже под шум рассекающихся волн, а потом прижаться к своему парню, толкнуть язык ему в рот, потянуть его на себя и забыть про то, что кто-то еще есть рядом с ними. Заставить его хотеть ее прямо здесь и прямо сейчас, она забралась бы пальцами ему в кудрявые волосы...

Кудрявые волосы.

Ясмин от понимания собственной никчемности в голос заржет.

Она повернется.
И узнает его.

Это было похоже на армагеддон.

Не взрыв. Не паника. Скорее, прошлое — в теле, в голосе и в запахе духов — вошло в пространство клуба, как человек с чужим лицом и твоим личным концом света в глазах.

Итан не сразу понял, что происходит. Просто замер, как перед падением. А мир вокруг будто на секунду замедлился: шоты звенели в стекле, музыка дробила воздух, кто-то сзади кричал какое-то имя через толпу. Всё продолжало своё движение, но он — нет.

Он застыл, потому что узнал её. Ясмин.

Это имя отдавало горечью на языке. Напряженными мышцами шеи и заходившими вмиг желваками. Примерно так Риверс выглядит, когда не собирается сдерживаться, когда намеревается ринуться в драку и победить. Вот только здесь ничего не решить кулаками.

Ты не ошибаешься в людях дважды — особенно когда первая ошибка стоила тебе веры.
Но он ошибался. Долго. Настойчиво. Со вкусом её кожи на губах и с доверием во всех своих тайнах и секретах, о которых никто больше не должен был знать. Итан тогда не думал, что может быть так больно — не от удара под дых, не от предательства даже, а от одного взгляда, в котором не промелькнуло даже тени сожаления.
Она просто кивнула. Улыбнулась. И ушла.

Выпала из его жизни. Свалила к очередному кошельку потолще.
Сука.

Он не кричал тогда. Не догонял. Только сел на диван в их старой квартире и впервые за долгие годы позволил себе выдохнуть так, будто его внутренности прожгли кислородом.

— Не твоя вина, Ит, — сказал ему позже Видар, глядя в глаза, — ты просто веришь в искренность там, где люди приходят просто поиграть.
— А я не умею иначе, — ответил он тогда. И, возможно, именно в этом был его главный недостаток.

С тех пор Итан больше не искал искренности. Он искал тишину, предсказуемость и спокойствие. Но и этот сценарий прогорел до тла.

И вот — снова клуб. Снова барная стойка.

Ты снова — за стойкой. Я — снова на грани.

Ему не нужно было подходить. Можно было развернуться и уйти. Поступить рационально.
Но он задержался. Потому что хотел увидеть, кем она стала без него. А ещё хотел проверить, сможет ли он в этот раз не сорваться.
И, чёрт подери, она всё ещё умела зажигать пространство одним только смехом. Он наблюдал, как она прикусывает губу, наклоняется к бармену, тянется за бокалом.
Пина колада.

Он заказал её ещё до того, как заметил, что она неподалёку. Старая привычка — помнить чужие (её) предпочтения. Врагу бы не пожелал.

Риверс не приближался сразу. Дал себе минуту, чтобы услышать внутри тот прежний гул, ощутить, как в пальцах зудит память. Он ненавидел это чувство. И себя — за то, что оно всё ещё живо.

Когда подошёл ближе, она не заметила его.
Итан встал чуть сбоку, словно выбирая момент, но на самом деле — боролся с желанием просто взять бокал и уйти. Не было смысла в этой встрече. И не было сил сделать вид, будто ничего не было раньше.

И тогда она повернулась.
И узнала его. Он понял по изменившемуся взгляду, по чуть приоткрытым губам, по не сорвавшемуся с них приглушенному oops.

Он не улыбнулся в этот раз. Но не потому что был зол, а потому что не осталось ничего, что стоило бы выдавать наружу.
Он видел, как она пытается найти выражение лица, которое подойдёт к их истории. Но не нашла. И он — тоже. Поэтому просто сказал:

— Забавно. Почти как в первый раз.

Слова вышли сухими, без лишнего веса. Как будто они были не свидетелями случившейся катастрофы, а просто двумя знакомыми, случайно встретившимися на выходе из кино.

Но внутри — кипело.

Он помнил всё слишком отчётливо. Её дыхание на его шее. Её пальцы на его коже. Её губы, шепчущие «всё будет хорошо».
А потом — те же губы, открывающиеся в номере отеля его дяди. Подстроенная случайность. Сущий пустяк.
Даже сейчас, два года спустя, боль не стерлась, лишь притупилась.

Итан тогда хотел уничтожить всё, до чего смог дотянуться. И уничтожил. Фото. Письма. Пароли. Всё.
Кроме памяти. Она — как заноза под ногтем. Живёт до сих пор. Царапает.

— Ты изменилась. — он говорил, не ожидая ответа.

Просто хотел услышать, как звучит её голос рядом. Без сцен. Без драмы. Просто… чтобы проверить, зажило ли хоть что-то.

Она промолчала.
Он молчал тоже.

А потом вдруг выдохнул:

— Мне не нужно твоё «прости». Я не за этим здесь. И не потому, что простил.

Посмотрел на неё. Прямо, без злобы, без жалости. Только с поселившейся внутри него  усталостью.

Итан не ждал объяснений. Ему не нужны были её оправдания ни тогда, ни сейчас.
Он знал, как устроена Ясмин. Как она умеет быть яркой, как легко прячется за шутками, как ловко режет по сердцу фразами с налётом юной беспечности. Это тоже было её мастерством — выживать, играя.

Но он больше не был тем, кто хотел её спасти.
Он был тем, кто уже вытащил себя из той истории, из того падения, и, надеялся, что из неё — тоже.

— Сохрани этот коктейль, — сказал он, указывая на пина коладу. — Чтобы помнить, кто тебе его заказал.

Он чуть наклонил голову. Почти с насмешкой.

— Ты ведь любишь коллекционировать трофеи?

Даже такие. Сиеминутные.
Итан не ушёл. Он вдруг замолчал, жестом подзывая к себе бармена. — Повтори.

Он решил задержаться, остаться на том расстоянии, где уже не больно. Но внутри что-то по-прежнему щемит.
И пусть этот вечер был похож на ловушку — он знал, вторая встреча — это не возрождение, а лишь напоминание.
Напоминание о том, кем ты был, когда верил. И о том, кем стал, когда перестал.

И да — это всё очень похоже на первую встречу. Только теперь он знал цену этой искре.
И был готов не обжечься.

Она повернулась.

Ясмин сделала легкое движение головой вправо, её глаза встретились со знакомыми напротив, между ними расстояние меньше метра.

Она его знала.

(Эхом в голове: Знала. Знала. Знала.)

В ушах звенел гул. Зазвенел колокол, он разбивал ей нутро, у его взгляда было вновь то самое, в их последнюю встречу, разочарование. Он нарисовал на ней два росчерка — крест — она мертва, ей стоило бы распластаться на распятии, кожа горела, и ей казалось, будто она может учуять мерзкий запах гари.

А потом на её лице появится усмешка. Ей захочется рассмеяться — от этого сумасшествия, и того, как в один миг в ней смешались боль и радость, что она снова увидела его напротив себя.

— Забавно. Почти как в первый раз.

Ясмин пододвинет бокал в его сторону и сама подойдет к нему ближе.
Она не знает, зачем это делает, но ей хочется, чтобы он задержался. Хочет поговорить снова. Возможно, она найдет в себе силы сказать ему, как ей жаль.

Ей не нравилось признаваться в ошибках.

В ту ночь в ней застряли слова о том, что ей его не хватало, и как она желала, чтобы он был с ней рядом и чаще.

Они оба все равно прекрасно понимали, что даже если и так, это её не оправдывало.

Тогда ей, конечно, казалось иначе. Но она повзрослела. И вдруг стало сложнее быть дрянью.

(Какая убогая жизнь)
(Ещё более убого — осознать, что ты сделала)

— Здравствуй, — она ему улыбнется.
— Ты изменилась.
Ясмин пожмет плечами.
Спросит только:
— Где?

Не «как». Это было бы слишком просто. Она хочет, чтобы он был тут дольше.

Оближет пересохшие губы. Задумается. Стоит ей открыть рот, он скажет:
«Мне не нужно твое прости.»
«Я не за этим здесь.»
«И не потому что простил».
Она ухмыльнется.

Он смотрит на неё прямо, в нем нет уже злости, но нет и сочувствия. В нем вообще уже ничего нет, и ей кажется, что это она виновата.

Точнее не кажется. Она это знает. Это она сделала.

— Я знаю, — её глаза не выдержат, и она спрячет взгляд в сторону. — Я знаю…

— Я…
Но слова снова не сорвутся с её губ. Она так и будет стоять, рассматривая его лицо в шуме толпы, в сияющих неоновых красках, и ей кажется, что вместе с бьющимися цветами вокруг, бьется и она сама, и то, что в ней существовало.

Ясмин думала, что самый болезненный момент в её жизни был в тот день, когда он узнал правду. Или, когда его дядя ей угрожал. Куда больнее оказалось видеть его здесь — рядом с собой — при этом как никогда далекого от неё, отрешенного и равнодушного к ней.
Столкнуться с тем, что она сделала, лицом к лицу.

Она всегда успешно избегала последствия.

Никогда не оборачивалась, никогда никого не жалела. Её ждал свет софитов, вспышки фотокамер, интересные рекламные предложения и модельные снэпы — она грезила подиумом, подарками и деньгами. Любви не было в этом списке.

Ясмин не умеет любить. Так даже говорила ей мать.
Неужели он не разглядел?

Он сам виноват. Она себя убеждала в этом целых два года.

А потом Ройс слышит то, что он произнес, и это ещё один удар колокола — он бьет разрядом по её телу, у неё темнеет в глазах. Ясмин вдруг делает тяжелый вдох, но пополам не сгибается — выстоит — лишь бы он не увидел, как ей это было важно.
Как пробило это вдруг в ней дыру.

Она забыла про Майю. Забыла про Марка. Забыла про остальных.

«Ты ведь любишь коллекционировать трофеи?»

Темный взгляд вернется к нему.
Она схватит его за рукав.
Если он думал уйти — не уйдет.

Ройс сделает к нему ещё один шаг. И ещё. И остановится рядом. Между ними теперь сколько? Тридцать? Сорок сантиметров? Она все еще его держит. С рукава переместится на запястье, её ногти сомкнутся на нём — бордо на загорелом темном — ей всегда нравилось это сочетание. Ей нравилось. Нравилось, черт побери!

— Не надо повторять, — это она скажет, не оборачиваясь, бармену.
— А я не буду обсуждать это здесь.

Пальцы сомкнутся сильней.
Она дернет его на себя, у нее сжаты губы, они пересохли, хотя она только что пила, в её глазах где-то посреди всей темноты беснуются черти — стыд, вина, боль, злость перемешались как в блендере, били её по вискам, гулом отдавали вниз, куда-то в зону то ли грудной клетки, то ли ребер.

Ясмин поведет его за собой, толкнет за одну из дверей в стене — закрытая зона, отдельные комнаты, вокруг — лишь отдаленно слышны крики толпы.

— Трофей? Коллекционировать? — у неё в нервной усмешке разъедутся в стороны уголки губ, — И что мне коллекционировать, Итан?
Снова к нему, палец уткнется в его грудь.
— Серьезно?..
Голова наклонится вбок, она прикроет веки, откроет их снова.
— Ты думаешь, что я ничего не чувствовала к тебе, да?

Обхватит саму себя за плечи, горечь будет из неё литься.
Ей грустно. Это все она сама виновата. Вот она правда.

— Что мне было все равно? Что я лгала тебе все время? Что я просто тебя использовала? — им некуда бежать. Она говорит и не замолкает.

Он остановился, как в первый раз, он купил ей коктейль, как в первый раз. А она, как и в первый, не сумела сдержать себя. Она, как и в первый, не захотела уйти.

Что-то глубоко в груди клокотало.

— Ты думаешь, ты – мой трофей?

Ей страшно говорить, поэтому она только спрашивает все у него.

Но в её взгляде он не найдет ни злобы, ни жалости, ни усталости. Он найдет боль. Боль — и что-то ещё. То, что все еще горело в ней. То, что заставило её вытащить его сюда. То, что било ее как током, и она дрожала перед ним, хотя здесь было тепло.

— Это не так.

Он был готов не обжечься. Она чувствовала себя на костре.