Барселона дышала сухим, густым теплом уходящего дня. Воздух, напитанный жарой гоночного уикенда, медленно остывал, вбирая в себя запах расплавленного асфальта, выдохи шин и следы дорогостоящего топлива. Этот город никогда не спал. Даже когда ночь уже шагнула на крышу, затянула улицы золотыми лужами света, Барселона только расправляла плечи. Линия горизонта пульсировала. Шум баров, хлопки, приглушённые аккорды фламенко, запах жасмина и пота — всё это собиралось в коктейль, от которого слегка кружилась голова.

В зале пентхауса — сверкающий блеск люстр, стекло и мрамор. Глянец, который не давил, а обещал: ты на вершине, если вписался в этот антураж. Внутри клубился шум, созданный голосами, тостами, бокалами, звуком каблуков по камню. Среди десятков людей — кто-то с орденами на груди, кто-то с голосом на миллион, кто-то с машиной, разгоняющейся до двухсот за три секунды.

Айден стоял у одной из колонн, — бокал в руке, плечи расправлены. На нём — костюм оттенка графита, небрежно расстёгнутый верх рубашки, а во взгляде — выученная отстранённость. На шее всё ещё пульсирует отпечаток шлема, а на пальцах — следы от перчаток. Он не выиграл сегодня, финишировал вторым. Доволен ли? Скорее — нет. Удовлетворён? Возможно. Пилоты редко бывают по-настоящему довольны, если не стоят на верхней ступени. Но черт возьми, он стоял на подиуме. Второе место. И этого хватило бы, если бы не..

Смех.

Короткий, низкий, как глоток хорошо выдержанного вина.

Он знал этот смех. Он никогда бы его не спутал. Айден вздёрнул подбородок, словно от пощёчины. Мгновение — и всё, что происходило вокруг, перестало существовать. Словно в фильме вырубили звук, запустив монохром.

И только голос в памяти гудел привычным: «Не делай глупостей». Хант не знал, кому тот принадлежал. Возможно, себе. Возможно, ей.

Он обернулся — и наконец-то её увидел.
У него перехватило дыхание, как бывает, если с разбега нырнуть в слишком холодную воду.

Нина.

И она, сука, улыбается.

Она смеётся, легко, непринуждённо, чуть запрокинув голову, будто не было тех семи месяцев, которые она провела, вырванной из его жизни. Уэллс исчезла сразу после прошлогоднего финала в Абу-Даби. Ни звонка. Ни объяснений. Только оглушающая, хлещущая по ушам тишина. Он звонил, натыкаясь на автоответчик. Писал, но сообщения оставались непрочитанными. Спрашивал — и слышал в ответ: «У неё просто появились более приоритетные проекты, Айден. Не принимай на свой счёт».

Он не принял. Он переварил.

Почти.
Это пресловутое “почти”.

Ты почти чемпион, Айден, но всё ещё не первый. Ты почти с ней, Айден, но только в качестве проекта, утратившего свою приоритетность.

Он выжег это из себя.
Почти.

Но стоило увидеть, как Лукас Граф — тот самый — кладёт руку ей на спину, и всё, что Айден выстроил, рухнуло.

Он передёрнул плечами. Кипел от гнева, хоть и силился сохранить невозмутимость. Пальцы сжались на ножке бокала, словно хватались за последнюю трещину самообладания. Хант следил за ними. За каждым их движением. За тем, как она чуть наклоняется к нему, и как Граф — чёртов дипломат — гладит её по спине. Айден почти слышал, как в его голове клацает переключатель.

Перед ним возник официант с бокалами шампанского. Айден поставил свой — пустой — и отказался от нового. Губы сжаты в плотную линию. Холод стучал в висках. Он знал, что она заметила его. Конечно, заметила. Не могла не заметить. И всё равно осталась рядом с этим ублюдком.

Айден выждал. Затем, когда Нина вышла на балкон — не сразу, не торопясь, будто у неё было полно времени (может, ещё месяцев семь) — он пошёл за ней. Мягко, без суеты. Как на пит-стопе: чётко, быстро, с минимальной потерей времени.

Барселона внизу сияла подобно новогодней гирлянде. А он вышел в тишину, пропитанную табаком, алкоголем и солёным дыханием города. Она стояла, оперевшись на перила. Спина прямая, волосы собраны, изгиб талии, как запятая в его проклятом предложении.

— Что, Уэллс, наконец-то закончились приоритеты?
Слова вышли резкими. Сухими. Как удар дверью в лицо. Айден не дал ей времени обернуться.

— Семь месяцев. Семь ебучих месяцев, Нина. Ни звонка. Ни: «Как ты там, Айден?». Ни даже: «Пошёл ты к чёрту». Ничего.
Он подошёл ближе, по-прежнему сохраняя дистанцию, но достаточно, чтобы она почувствовала жар, исходящий от его тела.

— Я был для тебя проектом, да? Статью закрыли, текст сдали, выдохнули — и можно идти дальше?
Он рассмеялся, но без привычного ему веселья. Этот смех прозвучал как порез о стекло.

— Когда ты сбежала в декабре, я думал, ты уехала на пару дней. Ну, знаешь, взяла передышку. Потом прошла неделя. Потом — Абу-Даби стало чёртовым эпилогом. Ты вычеркнула меня, как ненужный абзац.
Айден говорил ровно, но голос всё равно дрожал, словно ток в проводе под изоляцией.

— Я искал тебя, Нина. Спросил у всех, у кого только мог. Один из пиарщиков сказал, что у тебя появились «более приоритетные проекты».
Он сделал паузу. Вдохнул, а после медленно выдохнул.

— Ты знаешь, что это звучит как дерьмо?
Он наклонился чуть ближе. Коснулся запястья сначала аккуратно, проведя чуть сухими пальцами до самого локтя, а после с силой обхватил его, резко потянув на себя, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. Просто, чтобы она увидела взгляд мужчины, который больше не держит оборону.

— Я не мальчик, Нина. Не надо со мной, как с учеником, которому поставили тройку и отправили на пересдачу. Ты знала, что я начинаю тебе доверять. Ты видела. Ты знала, что небезразлична мне. И ты всё равно свалила. Не объяснив. Не попрощавшись.
Айден с силой сжал челюсти, силясь увидеть хоть что-то, кроме привычной промозглости льда во взгляде напротив, а после отступил на шаг. Отпустил её и посмотрел на город внизу.

— И теперь ты здесь появляешься с Графом. С тем, кто чуть не угробил мне карьеру. С тем, с кого всё началось.
Он провёл рукой по лицу, будто пытался стереть гнев. Но тот въелся.

— Но им всё не закончится, Нина. Иначе я сейчас выйду отсюда и разобью ему лицо прямо на камеру.
Он замолчал. Воздух между ними был как раскалённый металл. И если бы она сейчас сказала хоть слово, он не знал, простит ли себя за то, что скажет в ответ.

Она не ждала Барселоны.
Расстроилась, когда та наступила.

Ей нужно было быть по обыкновению гордой, невозмутимой, холодной. Иногда даже сама Нина Уэллс уставала от этого.

У неё появилось два новых проекта — она работала на износ и отсутствие сна в принципе. Закидывалась разным — уставший мозг в какой-то момент переламывал собственную боль, и открывалось второе дыхание. Как в беге. Нина, кстати, постоянно стала бегать.

Здесь, в Испании, воздух был пропитан влагой и голодом. Жаждой, которая проглядывалась в каждом лице, трепетом и предвкушением от понимания, что скоро получишь полное удовлетворение.
Она неслась в пять утра по улице и думала:
и откуда только эти люди могут быть так уверены в этом? Даже лучший гонщик Ф-1 не мог позволить себе подобную роскошь.

Для этого у них была Нина.

Выверенный просчет, точный анализ — одна рациональность и никаких чувств.

Ей было смешно (и страшно), когда она натыкалась на Айдена.

В мыслях. В заголовках. В сообщениях. В звонках. В ёбаной прессе.

«Нина! Мы можем публиковать эти фотографии?»
«Нина! Мы бы хотели взять интервью у Ханта про его новые отношения».

Каждый раз приходилось подавлять разряд, проходивший резко по всему телу — даже наедине с собой не позволялось давать слабину.

Сначала ты теряешься в зеркале, а потом СМИ разносит тебя в пух и прах. О, она знала, как это делается —
она это делала.   

Три месяца назад у неё спросили, что происходит и почему она так и не возвращается к курированию Ханта.

— У меня нет времени, чтобы заниматься лично каждым. Мне назначить помощника?
— Он тебя везде ищет.
— Логично. Но я не костыль, чтобы на меня всегда опираться.
— Но…
— Пора повзрослеть.

Трубку она оборвет, не дав договорить, не поднимет больше и даже не прочитает сообщений. Та же самая ситуация была со всем, что делал в её адрес Айден.

Не «абонент вне зоны доступа и действия сети», а просто длинные монотонные гудки, бьющие по вискам. Вот, что она хотела с ним сделать — причинить долгую зудящую боль от потери, которая отдавала в голову каждый раз, и мешала жить.

В конце концов, никто никогда не говорил, что у Нины прекрасный характер.
В конце концов, она же не Киана. А он сделал свой выбор.

(У него его не было.
Но это не важно.

В ту ночь, в Абу-Даби, она почувствовала себя преданной. А предательств Нина никому не прощала.)

(С Айденом у них не было ничего, кроме взаимного сотрудничества. Почти дружбы. Почти близости. Почти…

Она и это все развела)

Нина опоздает, но зайдет без особого внимания к собственной персоне. Специально сделает это в момент, когда с другого входа появится Лукас, чтобы все были сосредоточены на нем.

Ее потеряли, но она не планировала быть найденной. Ей нравилась та недоступность, которая теперь вокруг неё появилась. Так было как будто совсем уже и не больно.

А ещё — довольно спокойно.

Она взобралась на вершину и планировала там сидеть в одиночестве, наблюдая за остальными.

— Отлично выглядишь.
Голос донесется из-за спины.
— Граф, — Уэллс улыбнется. Его рука окажется у неё на спине, её голова повернется к нему. Он протянет бокал, Нина с удовольствием его возьмет.

— Давно не виделись.

Ну почти.

Они были с ним в Копенгагене три недели назад — у него проходила большая пиар-компания. Нина тоже присутствовала. В отелях, в ресторанах, на съемках — молча давала либо одобрительный, либо отрицательный знак. Многим казалось, что они спят, ещё большим — что спали когда-то. Возможно, Лукас был бы и не прочь — она не знала и не спрашивала, не флиртовала и не поддерживала его провокаций.

Гонщик Ф-1 у неё уже был, второй спутался с её сестрой. Куда в это уравнение третий?

(Он все равно ей не нравился.
Она должна была быть объективной. Трезвой. Здравомыслящей.
Но каждый раз, когда Граф обходил Ханта на повороте, она злилась, и не могла с этой злостью справиться.
Что за черт?)

Она заметит Айдена. В ту минуту, когда пальцы Лукаса пройдут по её оголенной спине, чуть опускаясь ниже и задерживаясь на месте — пытаясь понять, можно ли им двигаться дальше.

Она его не остановит.

Ее глаза сфокусируются на загорелом лице Ханта в другом конце зала, обратят внимание на померкнувшую улыбку, на искре, резко ощутимую в воздухе… и отвернутся. Вживую они виделись последний раз семь месяцев назад, когда Нина вывалила перед ним те сраные фотографии и думала, что его убьет.

Или Киану.
Или обоих.

(Или себя.
В себе таких чувств было быть не должно)

Она выйдет на балкон, когда устанет от присутствия Графа и фальшивого флирта. Голова немного гудела — в Барселоне было слишком влажно и жарко. Ей хотелось снять узкое платье и окунуться в остывшие волны. Нина подставит лицо мерцающим на небе звездам, задумается.

— Что, Уэллс, наконец-то закончились приоритеты?

Она обернется.

— Нет, — короткий ответ. Такой же короткий, как время его дистанции, как расстояние оказавшееся сейчас между ними, как привычка забивать на себя.
— Ты не потерял нигде свою девушку?

Киана вернулась в Лондон. С ней Нина тоже особо все это время не общалась.

— Семь месяцев. Семь ебучих месяцев, Нина. Ни звонка. Ни: «Как ты там, Айден?». Ни даже: «Пошёл ты к чёрту». Ничего.

Он приблизился, и ей не понравилось.

Мелькнуло вновь то странное ощущение, как ночью в Абу-Даби, когда она поймала себя на желании вместо разговора, назло, затолкнуть язык ему в рот.

— Я был для тебя проектом, да? Статью закрыли, текст сдали, выдохнули — и можно идти дальше.

Столько обиды и горечи. Она молчала. Слушала, чтобы понять, что именно стоило бы сказать дальше. Подбородок гордо был вздернут вверх, к нему, голая спина облокотилась о перила, он говорил экспрессивно, импульсивно, несдержанно — как обычно — как раньше — как на трассе, когда главным его вызовом бывает Граф.

Сейчас, ха!, была она.
Всегда была она.

Только в этот раз по-другому. Она не ощущала собственной власти над ним и не ощущала собственной значимости. Нина устала. Бежать семь месяцев было так мучительно утомительно, что она сбилась с ног.

Он говорил.

«Когда ты сбежала в декабре…»
«Ты вычеркнула меня, как ненужный абзац.»
«Я искал тебя»
…
«Ты знаешь, что это звучит как дерьмо?»

— Допустим, и что? — Нина смотрит на него, в ее глазах ничего нет. Только его лицо. — Ты не мальчик, ты сам говоришь мне это. Так бывает, — ты же сам хотел этого, разве нет?
— Жизнь — тоже дерьмо, Айден. Тебе ли не знать?

Лениво поведет плечом. Одна рука у неё немного подрагивала.

Ей стало душно и здесь. Опять захотелось сбежать.
Его слова отдавали у неё в голове оглашающим эхо, она рассмеялась, но там не было ни привычного высокомерия, ни снисходительности, ни холода.

Воздуха не хватало. И свободы. И тишины.

— Хватит, — она остановила его в тот момент, когда он произнес «и ты все равно свалила», — Я тебе не волшебная фея-крестная, чтобы быть всегда рядом, когда это нужно тебе.
Вздох.
— Я не учительница, повторюсь за тобой, не мамочка, не старшая сестра и даже тебе не подружка. Ты говоришь о доверии? Хорошо, давай поговорим про доверие, — каждое слово выходило из неё со скрежетом, против собственной воли. Нина буквально заставляла себя, и это тоже её напугало.

Потому что Уэллс не объясняется. Вообще. Никогда.

— Что про моё? Доверие? Хм? — голова наклонится в бок, — что с ним произошло в Абу-Даби?

Короткая пауза.
— Ах да… Ты на него наплевал. Ты привык, что все последние годы был главным моим приоритетом, и расстроился, когда кто-то оказался на твоем месте?
Она зыркнет на него сквозь темноту вечера.
— Так ты же сам все сделал для этого.

— Ты думаешь, доверию помогает, когда начинаешь трахать мою сестру? И мне не говоришь даже об этом, а я узнаю от источников?
— Думаешь, я обрадовалась? Думаешь, мне понравилось? Думаешь, я не подумала в тот момент, что я слишком многое тебе позволила, раз ты себя так ведешь?

— Ооооо, ты даже не представляешь, что было в моей голове, — Нина хмыкнет, потом ухмыльнется.
— «Ты меня бросила». Ты вроде нашел себе девушку. И неплохо справлялся сам с гонками, медиа, пресс-конференциями. Я стала плохой, потому что подумала, что ты повзрослел и можно тебя оставить одного? Семь месяцев! Боже! Какая драма!

Она перешла на злобный шепот, и приблизилась к нему.

— Ты был один семь месяцев. ВСЕГО семь месяцев. Я могла пропасть на год, на два, на три — ты перешел черту личного. Я не допускаю ничему личному вовлекаться в работу.

«И тебе тоже бы следовало».

— Отцепись от Графа уже, черт побери, ты что, сам не понимаешь, насколько ты на нем двинулся? — Уэллс закатила глаза, — «набью ему морду прямо на камеру». Да с чего бы? Хватит уже потакать собственным детским импульсам, это ГОНКА, ХАНТ. Гонка! Во всем! Ты не думал, что проигрываешь, потому что не можешь быть сдержанным? И причём тут я?

Она остановится.

— Теперь все думают, что младшая сестра Нины Уэллс встречалась с её клиентом. Куда смотрела Нина?

Она застрянет на его глазах. Оголенное плечо дернется, она отодвинет свой бокал дальше, сделает пару шагов к нему.

— Не делай вид, будто ты меня знаешь, или будто готов был узнать, а теперь расстроен и разочарован, что у тебя не вышло. Мне плевать, что ты сделаешь — меня это больше не касается. Граф тоже меня не касается, но он, — выдохнет, — хотя бы иногда мой друг. И как его друг, я тоже помогаю ему.

Голова у неё гудела.

— Испорти свою карьеру. Я же ведь мало старалась. Давай. Ты сделаешь это мне назло, а не потому, что правда этого хочешь.

Светлая прядь волос выбьется и упадет ей на лицо.

— Подтверди слова всех, что я зря в тебя верю.

У Нины не хватило сил сказать ему это в лицо. Она смотрела в сторону, изучая пейзаж, и что-то внутри билось набатом. От Айдена веяло жаром, от нее — холодом, но не равнодушием. Страхом.

Айден опёрся обеими руками о перила. Металл был прохладным, но пальцы сжимались так, будто это был руль болида, а не декоративная ограда, защищающая от падения. Спина напряжённая, как перед стартом. Плечи — будто затянуты в тиски ремнями безопасности. Он выдохнул — резко и сдавленно.

— Если ты правда думаешь, что всё это было просто потому, что мне нужна была нянька, — его голос был низким, хриплым, почти севшим от недосказанного, — тогда ты ни черта меня не знаешь.

Он поднял глаза. Во взгляде не было угрозы, но прямолинейность плескалась через край. Точно так смотрит гонщик на стартовую решётку и знает: пути назад нет.

— Фея-крёстная, блин, — добавил тихо. — Я думал, ты умнее таких сказок.

Нина вздрогнула. Почти незаметно. Плечо — дёрнулась тонкая мышца под ключицей. Но Айден увидел, запомнил и отметил, как инженеры запоминают каждый сбой в системе.

Он продолжал, не отводя взгляда:

— Ты не поняла, да, что Киана — это блеф? — Айден хмурится, смотрит пристальнее, пытаясь рассмотреть, считать реакции напротив. Расшевелить льдинки на дне зелёных зрачков. — Ты пришла ко мне в ту ночь. Ворвалась посреди июля, вся на эмоциях. Спросила, что это, листая фотки на своём планшете. — Хант скользит по её лицу взглядом, чуть дольше задерживаясь на губах, щёлкает языком по верхним зубам и севшим голосом продолжает. — И мне понравилось, как ты сорвалась. Я подумал — чёрт, она всё же неравнодушна. И я сыграл. Специально. Довёл до конца. Вот только…

Он замолчал. В горле неприятно першило.

— ...только не ожидал, что ты уйдёшь после этого насовсем.

Он сделал шаг к ней. Балкон был узкий, и им почти приходилось дышать одним воздухом. Но он всё равно двигался — словно тормоза срезало. Или просто больше нечего было терять.

— Между мной и Кианой ничего не было. Даже близко. Она как младшая сестра. Хорошая девчонка и отличный друг. Золотая, если честно. Но не моя. Никогда не была и не будет. Я бы не… — он остановился, сжал челюсть. — Я не такой отбитый ублюдок, чтобы лезть к сестре той, по кому до сих пор едет крыша.
Он не договорил. Нина отвела глаза. Айден заметил, как мелко задрожали пальцы на её бокале.

— Я искал тебя. Везде. Даже там, где сам не верил, что найду. Потому что ты — не из тех, кто бросает… — глухо смеётся. — Свои проекты. Ты же боец, да?

Он всмотрелся в её лицо. В это упрямое, уставшее, закрытое лицо. В короткое напряжение подбородка. В непроизвольный вздох сквозь сжатые зубы.

— Или я ошибся?

Повисла пауза — неровная, как опасный поворот в дождь.

— Да, я считал эти месяцы. Каждый день что-то вокруг кричало о тебе. В шинах. В запахе бензина. В пустых номерах гостиниц. В твоих карточках, чёрт подери, которые приходили мне на согласование. Я мысленно рвал каждое из них. И всё равно читал. Потому что ты была в каждом из них. Потому что ты — мой контрольный круг.

Он усмехнулся — но без тени веселья.

— Ты вычеркнула меня, как ненужную строку в досье. Проверку на прочность, да? Сдала — выкинь.
А я ведь… — он осёкся, качнул головой. — Не собираюсь я быть частью твоей методички. Это моя жизнь, Нина. Я ошибаюсь, да, но по-настоящему, а не по расписанному тобой таймингу. Я опираюсь на ощущения. Чёрт, Уэллс, в чувствах нет ничего паршивого — это и есть жизнь. Паршиво без чувств. Совсем. И без тебя.

Последние слова звучали так тихо, что ей, вероятно, понадобилось бы приблизиться, чтобы сквозь гул внизу разобрать каждое.
Нина выпрямилась. Айден это сразу заметил: вдох сбился, грудная клетка будто подвисла между двух слов.

— И мне не нужны извинения. Ни от тебя, ни от себя. Я не хочу делать вид, что не злюсь. Да я пиздец в ярости, Нина. Я скучаю по тебе.

Он наклонился ближе. Настолько, что мог слышать её дыхание. Оно стало чаще. Дробным. Легко сбивающимся — как мотор на грани перегрева.

— Просто признай. Между нами что-то было. И это не было твоим любимым «почти». Это было всем. Просто не вовремя. И не с теми правилами. Но было.

Он замолчал, развернулся наполовину. Почти сделал шаг, но застыл.

— Хочешь знать, что больно по-настоящему?

Нина ничего не ответила. Только сжала бокал крепче, и тонкое стекло чуть скрипнуло в её пальцах.

— Ты смотришь на Графа как на друга. А на меня — как на долбаный риск. На занозу в спонсорской заднице. Как на переменную, которую лучше исключить из формулы. Да?

Слова вышли почти случайно. Как занос на мокрой трассе — резко, не по плану, с глухим ударом.
И он тут же это почувствовал — как будто сам себе выбил зуб, и внутри что-то осело. Хрустнуло. И на секунду стало пугающе пусто. Тогда Хант продолжил.

— И как на мальчишку. Словно эти шесть-семь лет между нами — непреодолимая пропасть. Да, когда я пришёл в Формулу, я был самым мелким — и по возрасту, и по опыту. Это редкость, но случается. Ты же знаешь, как быстро пацаны из резерва выстреливают. Просто сейчас у каждой команды фул. Но ведь дело не в возрасте, да?

Нина не отступила. Она замерла, как пилот перед стартом. Щёки бледные, плечи — словно держат вес целого мира. Взгляд — острый и одновременно хрупкий.
Айден увидел, как её ресницы дрогнули. Как уголок губ чуть дёрнулся. Он знал это выражение — она была на грани сказать что-то жестокое. Но не сказала.
Он шагнул ближе. Осторожно, словно подходил к машине, что может взорваться от малейшего прикосновения.
И тогда, медленно, как будто преодолевая тысячу запретов, он поднял руку и заправил выбившуюся прядь её волос за ухо. Легко. Почти бережно.
Пальцы задержались. Провели по щеке. Большой палец скользнул по скуле вниз, к подбородку — будто он хотел навсегда запомнить, какая она на ощупь. Какая — сейчас, когда уже не может быть «до».

— А ты веришь? — перебил он. Не дав ей уйти в отступление и заставив снова посмотреть на него. — Правда?

Нина не ответила, но Ханту показалось, что её глаза потемнели, но больше она взгляд не отвела.
Айден не выдерживал. Его распирало от слов… от эмоций, от понимания, что ему можно её касаться. Нерешительно, будто шагал по минному полю, он коснулся её руки. Просто положил свою ладонь сверху. Ладонь гонщика — это кожа с мозолями, с ожогами, с памятью о тысяче трасс.

— Не уезжай, ладно? — Тихо, почти неслышно. — Не сейчас. Не вот так.

Он сделал вдох. Глубокий. Почти с шумом. Будто заглушал мотор под капотом своих эмоций.

— Знаешь, я ведь даже не злился сначала. Я думал — это просто твой способ выдержать дистанцию. Что тебе нужно подумать. Но сегодня я увидел, как ты смеёшься рядом с ним. И не смог сдержаться: понял, что либо мы поговорим нормально, либо я разобью ему нос, а себе, вероятно, жизнь.

Он усмехнулся. Нина моргнула. Один раз. И этого хватило — как будто в ней тоже что-то осело. Он понадеялся, что это была злость на него. И сомнения. И, может быть, даже страх.

Айден посмотрел в сторону, на огни Барселоны. Потом снова на неё. Глубоко. Слишком близко.

— Ты красивая, когда злишься, — сказал мягко. — И когда не злишься, наверное, тоже. — Усмехнулся. И его улыбка впервые за этот вечер стала настоящей. — И я не смогу дать тебе так просто уйти.

Всё между ними было в этой зыбкой дистанции — в одном шаге от падения.

She wasn’t mine. Just the echo of what could’ve been.

Когда она узнала, что Роберт ей изменил, она не кричала.

Нина не плакала.

Стояла у двери, смотрела на него, пока он собирал свои вещи в очередную поездку, и он понял все по её глазам. По взгляду. По кривой улыбке. По дрогнувшим пальцам, когда они пересеклись.

— Это же было очевидно, Нина.

За окном в эту минуту мог быть, возможно, её любимый рассвет. Все их общие рассветы — были её любимыми.

— Ты никогда не был очевидным, Роб.

И Нина ушла.

Она могла выдержать любое напряжение в этом мире, кроме того, что вызывает эмоциональная боль. Как справляться с ней, у неё не было алгоритмов.

Сейчас ей показалось, что на улице тоже должен был быть рассвет.

Она плохо ощущала под ногами каменный балкон, его холодные перила спиной, только горячее, почти обжигающее, как в июльскую жару в Абу-Даби, дыхание Ханта. Его стало так много — оно будто всю её окружило, сдавило, и Нина в нем потерялась.

Она слушала его и не моргала. Она слушала. И ей было страшно даже дышать.
А от того, что это все вызывает в ней столько эмоций, ещё и таких — ужасало.

Злиться было легко. Но что ей делать теперь?

— О чем.. ты?.. — блеф? Уэллс прикрыла веки, отвернулась, у неё дрогнул подбородок, её вновь затошнило и теперь, кажется, реально, а не выдуманно.
Ей стало смешно и гадко одновременно.

Она все годы учила Айдена блефовать в нужный момент: на пресс-конференциях, трассе, интервью. Он показал ей воочию, как замечательно усвоил урок.

— Ох, спасибо, все стало гораздо легче.

Хороший риск-менеджер просчитывает и риски, что у его клиента могут возникнуть к нему чувства. Она не переживала о них — они были частью реальной жестокой действительности. Той самой, где у мужчины возникает влечение к женщине, где, возможно, он сам придумает себе ее образ, возвысит, обожествит, а потом сам, с годами, разочаруется. План был такой.

Никакой жалости. И никакого сочувствия. Вот, почему она говорила ему всегда все, как есть.

Вот только она объебалась. Да, Хант появился в её жизни как проект, с которым невозможно было вовсе совладать, мустанг, никем не прирученный и — потому — идеальная возможность забыть о разводе. Потом ей понравился его характер — как будущего профессионала. Потом — как человека.

Потом…

Нина Уэллс ворвалась к нему в номер, шипела-рычала-кричала, сорвалась, ушла, дождалась Абу-Даби и рванула дальше — куда-то ещё — отвлекать себя тем, что всегда срабатывало.

Она бы и сейчас убежала, если бы у неё была такая возможность — но он стоял перед ней, и в этот раз он увидит, как ей стало плохо.

— То есть вы оба меня обманывали?
Её голос разрежет его приглушенный, как хлыст.

— Хах, — она закусит нижнюю губу, сделает шаг от него в сторону, её плечи начнут содрогаться в смехе. Нина поднимет бокал, отсалютует ему, покачает головой и немного отопьет, — Версия, в которой ты трахался с ней, потому что она тебе понравилась, лучше, чем та, в которой вы с моей сестрой мне лжете все это время.

Ее взгляд вернется к нему.

— Ты все еще считаешь, что ты не конченый ублюдок? — проведет пальцами по губам, — Вау. Хорошее самомнение.

Ей было страшно. А потому она решила, что будет лучше, если напугает и его.

Последнее, что она планировала здесь — драма о чувствах, последнее — словить эмоциональный болевой шок, последнее — хотеть и смеяться, и плакать, заработать нервный срыв из-за него.
Нет, думала Нина.
Нет-нет-нет, думала Нина.
НЕТ, Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЭТОГО НИКОМУ СДЕЛАТЬ С СОБОЙ.

Она не рыдала, когда поняла, что в каждую поездку муж кого-то трахал, и не рыдала, когда подписывала бумаги о разводе. Не рыдала, прощаясь с теми апартаментами, в которые они планировали въехать, когда весь  мир Формулы-1, наконец, узнает.

Это ведь был просто восхитительный план.

Загадочная, закрытая и недоступная Нина Уэллс. Вы считали ее фригидной? О, вы никогда ничего о ней по-настоящему не знали.

«Ты же боец, да?»
Хант смотрит на нее.
«Или я ошибся?»

Ей жутко это все осточертело.
— Ошибся, — она произносит это монотонным голосом. Спокойным и равнодушным. — Я не борюсь за людей, которые не понимают, кто я.

Она не лукавила. И не блефовала. Ненавидела покер, хотела предложить Айдену сыграть парочку раз, вдруг унес бы с собой хорошенький выигрыш? Он же у нас так прекрасно умеет блефовать.
— Так искал, что не нашел?

Еще один шаг назад.
— Я не знаю, что я испытываю сильнее в данный момент: гнев или разочарование, Хант, — теперь вновь мелькает привычный лед, которым ей хотелось сделать больно.
— Так отчаянно считал месяцы, что все эти месяцы врал? Мне, прессе, людям вокруг? Да ты само благородство, — еще один глоток. На этот раз больше. Она резко отвернется, чтобы он не увидел, как ее размазало.

Она не будет убиваться из-за него и его идиотизма — Нина решила так. А значит, нужно было проглотить обиду, боль, досаду, облизать свои губы и сделать вид, будто все было ровно так, как ее устраивало. Ровно так, как он того стоил.
Ровно…

(Непросчитанный, сука, риск)

«Хочешь знать, что больно по-настоящему?»

— Ты смотришь на Графа как на друга. А на меня — как на долбаный риск. На занозу в спонсорской заднице. Как на переменную, которую лучше исключить из формулы. Да?
— Ты идиот, — у нее дернется нос и верхняя губа, — ты давно уже не риск для спонсоров, ты отличный гонщик с собственным характером и манерой езды. Твои импульсы и выкрутасы придают тебе свой характер, у тебя свой почерк, я стараюсь выправить их, чтобы помимо поверхностного восприятия читалась классика, манера, чтобы это был драйв и секс на трассе одновременно. Когда ты уже, наконец, поймешь?!
— Сколько раз мне повторять тебе: ты должен быть сдержаннее, умнее, продуманнее! Ты должен соображать на много шагов вперед, потому что в паддоке ВСË имеет значение!

На резко выкрикнувшем «ВСË» ее рука обвела этот балкон. Она дернулась к нему ближе. Ее волосы растрепались больше.
Нина злилась. Ее штырило из одного настроения в другое, где ее хваленое хладнокровие? Куда она его растеряла?
— Ты в МОЕЙ формуле! — ее губы прошипят буквально это ему в рот.

— Я ВПИСАЛА ТЕБЯ В СВОЮ ФОРМУЛУ, — она сложила пальцы вместе на итальянский манер, взмахнула ими перед ним, — ТЫ СЕРЬЕЗНО ЭТОГО НЕ ПОНИМАЕШЬ? ТЫ ИДИОТ?!

Ей казалось, она сейчас просто закричит на этом балконе, потому что это все превращалось в фарс. Она развела ладони в стороны, пожала плечами, мол, ну конечно, как хочешь, а потом разулыбалась.

О да. Конечно же он хотел, чтобы она смотрела на него как на друга, как смотрит на Графа.
Ведь именно дружба была между ними. Ведь именно ее он так жаждал.

— Так ты хочешь дружеский взгляд?  — ухмылка мелькнула у нее на лице, — а если я разденусь сейчас, Хант, ты будешь тоже смотреть на меня по-дружески?

Она вкинула это ему просто так. Чтобы разделить то смущение и паническое состояние, что в ней было, хотя бы на два. Чтобы вернуть частичный контроль.

Но все прервалось. И сломалось.
—
Его пальцы коснулись ее.

Она не сводила с него глаз. Его большой палец провел по ее щеке, коснулся скулы, прошел ниже, к подбородку. Она ощущала, как в месте, где он прикасался к ней — после пылало. Не понимала: это из-за него? Или, что еще хуже, из-за нее?
Это ОНА так реагирует?

Но Нина не дернулась. Не отвела назад голову, не убрала его руку.

Его ладонь оказалась на ее сверху. Этот мальчишка выбивал ее из колеи. Вот, почему она так смотрела на нее и вот какой взгляд он все никак не мог принять.
Он думал — что она видит в ним риск для ф-1, для бренда, для спонсоров, но всегда видела его таким для себя.

Как она увлекалась его ездой, как болела за него каждый раз, как злилась, когда он не слушал ее и лажал или, что еще хуже, получал успех.

В Абу-Даби она поняла, что ревнует.
В Париже, в Копенгагене, в Амстердаме — что скучает.
В Монако, прямо сейчас — что боится, ненавидит и… жаждет.

В голове все еще отдавалось эхом его «А ты веришь? Правда?». Уэллс вздохнула и выдохнула, ее пальцы сжали его — ногти аккуратно прошлись по внутренней стороне ладони — ей предстояло теперь разобраться и препарировать саму себя на хирургом столе. Методично вытащить все чувства и эмоции, разложить их по кучкам, а потом вырезать те, что могли угрожать ее репутации.

То есть все.

Кроме уважения, уверенности и поддержки возможного будущего лучшего гонщика. Ничего лишнего.

(Да?)

— Я не уеду, — пауза. Короткая, броская, — Но потому что я больше не хочу уезжать. Мне это наскучило.

Еще один вдох.

— Стереть этот разговор не получится, теперь он навсегда останется с нами. С тобой и со мной, и, — она замолчит, ей нужно подумать. Ей нужно просчитать теперь, что будет с этими вводными дальше, — у него будут последствия.

Ее взгляд на нем.
— Первое: теперь я знаю, что ты можешь лгать мне и делать это хорошо и на протяжении долгого времени.
Это ее один палец.
— Второе: оказывается, на это способна еще и Киана. Неприятное понимание о сестре.
Их теперь два.
— Третье: в гонке ты более целеустремленный, чем в своих чувствах, и тоже выбираешь риск, который в итоге ведет к плачевным последствиям.
Три.
— Единственный раз, когда ты видел меня по-настоящему злой — был тогда, у тебя в номере. Знаешь, о чем я думала? — ее голова наклонится в бок, — Хочу ли я вообще дальше с тобой работать. И может, стоило отказаться от тебя. Отказаться, но зато залезть на тебя сверху — просто так, из вредности, желания и острой злобы.

Глаза Нины сузились, на губах появилась улыбка.
— Но я решила, что ты стоишь правды, а не игры.

Он видит в ее глазах разочарование?
Он должен был его увидеть.
— А теперь… как ты сам думаешь — стоишь?

(Она решила сделать то, что ей было понятнее всего
—
упасть)