ахтунг! настоятельно прошу, умоляю, требую, чтобы не меняли внешность ди джею котроне, ибо более мехико-мужчину я точно не знаю, тем более, что мне нравится их взаимодействие в from dusk till dawn.
сид - персонаж неоднозначный. он не хороший и не плохой, не смотря на страсть к агрессии [и пацифистка-мириам заставляла его смеяться, как ненормального], он и правда всегда был хорошим сыном и отличнейшим братом их сестре, ладно, для мир он тоже был замечательным.
на сида всегда можно было положиться, в его ценностях на первом месте значилась и, думаю, значится и сейчас семья, поэтому, стоило только кому-нибудь вляпнуть во что-то, сразу же набирался номер сида, а он приезжал, не теряя ни минуты.
говоря честно, да, мне бы хотелось, чтобы в то время между ними был инцест, но лет пять назад прекратился. не знаю, кто положил этому конец, но сид покинул сан-франциско и не возвращался буквально до этой поры [или же мир не имела об этого никакого понятия].
наверное, он барыжит чем-нибудь или что-то в этом роде - профессию я оставляю абсолютно на ваше усмотрение, прося только сделать что-нибудь интересное.
на данный момент мириам очень боится с ним встречи, потому что сид был для неё одними из самых сильных эмоций в её жизни, сейчас - это киан, но всё же. и ей бы хотелось, чтобы их связь оставалась так и неизвестной никому, и она очень переживает, как всё может повернуться.
сила я вижу верным своему слову и своим принципам, очень гордым, самодовольным, порою хамоватым и грубым, у него напрочь отсутствует чувство такта, чрезмерно прямолинеен, когда нервничает или психует, начинает посмеиваться, хрустеть косточками, слать прямо на хуй.
в заявке указана только одна сторона сида - та, которую предпочитала видеть мириам, хоть и знала, что отцовская любовь [да и не только его] была более чем оправданна, тем самым я хочу сказать, что, на самом деле, насотолько жесотким он был только по отношению к ней [так как она сама провоцировала эту жестокость, и, в какой-то мере, благодаря ей он срывал всю свою злость]. многие считали его верным, честным [у сида был какой-то собственный кодекс чести, которого он предпочитал придерживаться до самого конца], даже где-то благородным [потому что, на самом деле, никого он не насиловал, так мир сама оправдывала свою агрессию].
хочется сказать, что мириам ему доверялась, доверяла, в него верила и всегда поддерживала, хоть они и часто ругались, дрались и, как всем казалось, друг друга не могли переносить.
примерно догадываюсь, что мало кто в принципе заинтересуется ролью, но я надеюсь, а надежда такая вредная штука, что умирает, кажется, предпоследней, ведь последними умираем мы.
я довольно мм активный игрок, отписываю посты в 90% сразу же, по крайней мере, очень стараюсь. писать могу много, мало, в первом, втором, третьем лице - как получится и как играет мой партнер, могу заюзать как нецензурную лексику, так и построить из себя кого-нибудь эдакого. крч, совсем не трабл, роли умею брать разные и разносторонние, естественно.
угорать тоже люблю, частая поситительница флуда [от вас это совсем не требуется, потому что я, в первую очередь, нацелена именно на игру], матерюсь как сапожница - вот тут прямо большой косяк, но вроде норм.
а, еще, я оч люблю грамотность, ну прям вот до пизды очень и хочу видеть грамотного игрока, потому что сидеть и мечтать, чтобы расставить в вашем посте запятые мне не оч желается, мда.
мне откровенно похер, кто сидит за монитором, что исповедует, с кем предпочитает ебаться, потому что если клево человек пишет, то как-то аще не до этого.
а, ну и еще: если любишь сливаться, то тебе не сюда птмчт сливаюсь обычно я!
жду-жду 

http://may0osh.tumblr.com/post/13803960 … he-cut-you
http://candacedoesgifs.tumblr.com/post/ … n-gif-hunt

список моих ебанутых поступков:
- голосовала на дороге из сан-франциско в нижнем белье в мороз
- каталась с байкерами двое суток подряд, пока не надоело
- пила меш-ап из остатков различнейших коктейлей на спор. не уверена, что туда никто не плюнул
- своровала каую-то хрень в секс-шопе [на следующий день вернулась покаяться, вернув стоимость в тройном размере]

я до сих пор помню мейрн: как мы делили одну кроваво-алую помаду на двоих, натягивали высоченные ботфорты и сбегали из дома, чтобы насладиться ночным видом сан-франциско, как мы с шумом врывались посреди занятий, не принося даже за опоздание извинения, и учительница смеряла нас почти ненавистным взглядом; как мы курили один косяк, растягивая удовольствие, и порою так же делили мальчишек, которые нравились сразу обеим. я делила с тобою всё, мейрн, и даже родная сестра не сумела стать мне ближе тебя. жаль только, что всё пошло крахом, и мы рассыпались, не выдержав ничего.

я до сих пор помню мейрн: её всегда немного поблескивающие хитростью и бесовщиной глаза, её слишком костлявые и худые руки, готовые вот-вот вцепиться в чью-нибудь презренную глотку, её смех, колкий и порой острый, её лицо, её мысли, её страх.
я помню даже её страх [помню его лучше всего], возникший будто бы из ниоткуда, и оставивший после себя запах сгоревшей травы, передавивший горло, сдавивший своими мерзкими пальцами мне нутро. тебя не стало более в моей жизни, и я решила, что ты можешь катиться пропадом, потому что прекрасно справлюсь и без тебя.

мне понадобилось ни много ни мало - около шести месяцев, чтобы перестать набирать твой номер. я всё чаще тусила с нэйтаном, наигрывая незамысловатые мелодии на клавишах, во всю глотку горланила с ними песни, хоть и слух у меня ни к чёрту, и думала, что ты, наверное, должна быть счастлива.
впрочем, я не была виновата меньше тебя. это я ососзнаю лишь сейчас, тогда же - почти до сих пор - мне казалось, что всё случилось из-за тебя.
твой гребанный маленький секрет, в который ты решила не посвящать меня [иногда я четко ощущала, как он стоит между нами, и  я не могу пробиться сквозь или через] портил всё. ты же знаешь, мейрн, моего любопытства хватит на пятнадцать ненси дрю и на столько же домашних детективов, решивших срочно выяснить подробности произошедшего дела. только я слишком уважала тебя [я любила тебя, my ex bff], а потому сдавила собственную челюсть, чтобы сдержаться. мне казалось, что в один день ты обязательно расскажешь мне всё, потому что я была ближе всех.

неоновым осветился экран - стойко значился error - я ошиблась, и от этого было больно.
мне всегда думалось, что ошибки - не моё.

сегодняшний день ознаменовался траурным с самого гребаного утра. мне не удавалось ни распечатать нужные документы, потому что принтер то накрывался, то отходил, стоило мне позвать кого-то на помощь; белоснежно чистая когда-то блузка летела с криками в урну, ибо отвратное бурое пятно на ней уже не отстирается никогда; ноыве туфли jimmy choo со змеиной кожей ныли и почти плакали, пытаясь всё отойти от того, как я умудрилась наступить на жвачку посреди своего пути; руки систематически начинали дрожать, и приходилось успокаиваться, корить и ругать себя, чтобы прийти в норму и продолжить работать дальше.

я хотела поскорее ломануться загород, чтобы, откинувшись на сиденье своего авто, рассматривать пейзажи за его окном: любоваться туманом, сквозь который с трудом, но всё же, можно было различить силуэты почти бесконечно тянущегося тёмного леса.
смотреть на это, сидя на холмах, - лучшее, что могло бы со мною произойти, но я торчала в душном офисе [и неважно, что потолки в четыре метра и окна от пола до самого верха.], и сваливать куда-либо было нельзя.

я была расхлябанной, расстроенной и разочаровавшейся, а потому каждый, кто подходил, сваливал сразу же, видя моё совсем не радостное лицо. сид умудрился испоганить мне всё - удивительно талантливый человек в моей жизни.
от него не было ни сообщений, ни звонков, ни чего-либо, что могло бы дать понять, что он хочет поговорить со мной, увидеть меня или узнать, как же там идут мои дела, но его фигуру, удаляющуюся дальше по улице, я заметила сразу же, будто бы более ничего не была способна, и с той минуты всё пошло совершенно наперекосяк.

мысли стали сбивчивыми, все движения судорожными, и я боялась подойти к киану, зная, что в любой момент могу начать истерить. ровно двадцать лет назад этот гребанный мудак появился в моей жизни, и сегодня решил всё повторить.
я не звала его на бис. мне это к чёрту не было нужно, я только стала наслаждаться происходящим, становилась счастливее и думала, что, может, мне пора съехаться со своим парнем, как появился он.
thanks a lot, мудозвон и кретин, радости моей границ не имеется.

но время тикает, я продолжаю метаться и прятаться от лишних глаз и пересудов, а после - стоит отметке приблизиться к шести вечера - сваливаю, смахивая всё на навалившуюся усталость, отвратное настроение и срочные дела в квартире.
срочные дела - это бар. желательно, что-нибудь покрепче и кто-нибудь, кто не будет лезть ни с вопросами, ни с подкатами, ни с поддержкой. мне хотелось побыть совершенной одной - во всём мире одной - и понять, насколько дерьмово складывается теперь ситуация.
а ещё, мне срочно нужно было осознать, хочу ли я сама увидеть его, и почему.. почему меня это так ранит.
наверное, старые раны не перестают кровоточить даже со временем.

ушедшие люди - всегда должны оставаться там - лучшая заповедь из всем известных. потому что они подобны могилам или призракам с кладбища - встречи с ними никогда не несут ничего хорошего, ничего счастливого, ничего радостного.
[ты в жопе, мириам, ты в глубочайшем дерьме]
и я сдерживаю рыдания [как же я проебалась], подступающую тошноту от нервозности тоже, и закрываю руками лицо, прислоняясь лбом к холодному зеркалу в женской уборной.
я не знаю, что это за бар.
я не знаю, кто здесь может тоже оказаться.
я просто хочу сдохнуть, потому что пять лет назад человек, которого я любила, пропал, а сейчас же - вернулся.
и вернулся он не ко мне.

все люди, дорогие и близкие, уходят, оставив меня на обочине. они находят кого-то лучше, сильнее, красивее [даже здесь я не способна выиграть] и исчезают вдали, пока я, вся из себя гордая и равнодушная, продолжаю стоять.
и ждать.
ждать, пока кто-нибудь не подберет меня сзади в надежде, что сваливший вернётся [а они никогда не возвращаются], но в итоге, иду вслед за ними, потому что иных путей и не знаю.
господи, я погрязла.
господи, да нихуя я не смогу с этим справиться.
когда тебя сначала променивает отец на неизвестного мальчишку, мать на сестру, брат на новый прекрасный мир, а подруга - хрен пойми на что, начинаешь сомневаться в себе и думать, а где именно ты прокосячился.
видимо, вся мириам морару - одна сплошная ошибка.
видимо, error неоново красным должен гореть надо мной.
и я пытаюсь взять себя в руки, потому что разрыдаться в задрипанном баре как-то не улыбается, но сдерживаться буквально не в состоянии. одна мысль, что киан может так же уйти, как и они все, и бросить меня на дороге - вечно в моей голове эта отвратная асфальтированная дорога - доводит меня до абсурда и ещё больших истерий. мне нельзя оставаться одной, я ненавижу оставаться одной.
и стоит мне подумать, что я в силах справиться с этим состоянием, как чувствую, что накатывает новой волной. я плохо умею плавать, я херово спасаюсь от морских волн, они всегда настигают меня и сбивают с ног.
и сейчас тоже, ну конечно же, сбили.
напор воды становится самым сильным, резко и больно брызги ударяют прямо в лицо, я подставляю его, чтобы хоть как-то суметь себя привести в чувство, но нихрена не приводится.
нихрена и никак.
рядом открывается дверь, кто-то заходит внутрь. интересно, кому в этот раз предстоит увидеть мой вселенский позор? и поворачиваясь, сталкиваясь взглядом с её, всё, что слышу - собственный стук в висках.
весь мир сужается до полутора метра.
весь мир сужается до нас.

ушедшие люди  - это мёртвые люди, и место им только на кладбище. я должна была помнить об этом, стоя сейчас напротив неё. я должна была умыть своё лицо [безумно сейчас красивое, блять] и просто пройти мимо, как делала это раньше.
но это мейрн.
я помню, кем была мейрн. я помню, какой была моя мейрн.
и впервые в жизни мне кажется, что я разделяю её страх с привыкусом боли, горькости и остроты.
мы всё делили с мейрн на двоих - мне не было жаль для нее ничего - даже самих себя.

мои губы касались его, зная, что это неправильно. каждый раз, снова и заново, твердя о том, что будет, узнай об этом мать или отец. каждый раз, уверяя, что это будет последний, или что бог всё видит, а если видит - убьёт.
но я не была в состоянии остановиться, потому что ничто больше не радовало меня столь сильно; не заставляло подкашиваться ноги; не заставляло хотеть ещё. я будто бы сидела на травке - подстать подруге - и была не в состоянии слезть.

моя мать всегда так сильно хотела, чтобы я оказалась к богу ближе других. она не требовала этого ни от сида, ни от сестры, потому что они казались ей менее чистыми и непорочными - как же она ошибалась - я будто бы чувствовала уже тогда, что буду сплошным разочарованием ее великолепного всевышнего, а потому сторонилась церки так долго, сколько могла. я вырывалась из её рук, в тот момент совсем не нежных и не теплых, вертя бесконечно своей головой, чтобы она не вплетала в волосы белые ленты, и визжала, когда она резко подтягивала молнию на моем платье. я ненавидела церковь за всю ее помпезность и фальшь, за это чрезмерное уважение к непонятному мужчине, который, с бухты-барахты, вдруг оказался ближе к богу, чем остальные; за манерность, отглаженные мои платья, счастье в глазах матери [почему именно здесь, а не где-нибудь еще?] и издевательские смешки сида. мне хотелось разнести все к чертям и сбежать - видимо, к ним же, - потому что грехов я уже совершила ненамеренно много.

в шестнадцать ходить в церковь было просто невыносимо. уже я не дергала ни головою, ни телом, потому что одеваться приходилось самой, и вплетать ленты в волосы - тоже. я прятала глаза что от родителей, что от брата, потому что первых стыдилась, а второго искренне ненавидела [ведь ничто не мешало мне мешать это чувство с любовью], я никогда не ходила на исповеди, как бы упорно мать ни звала меня туда пойти и сбегала первая под предлогом заданий, срочного звонка от подруги или вызова от учителя в школе, потому что вряд ли бы бог оценил мои очаровательные поступки: и раскуренную в женском туалете травку, и секс на копоте с незнакомым парнем, и, господи, порочную связь с родным братом, пусть и не по крови. я послушно выгибалась под ним каждый раз, когда он утягивал меня за руку, повторяя под себя небольшие куски из библии. в своё время мать вбила их мне в голову, а я была не в состоянии выбросить.
как можно заметить, я плохо умею что-то оставлять позади себя.

бог был в моей жизни - просто в другой форме - я не оправдывала ни его войны, ни потоп, ни что-либо еще попыткой очисить люди от грязи в них, потому что она была в каждом, и, может быть, она и формировала людей.
я не верила в чистоту полную и не верила в лик святош - мученики были для меня попросту потерявшими время несчастными - а потому каждый раз с трудом сдерживала свое фырканье, когда мать рассказывала о ком-либо из них. еще смешнее и возмутительнее становилось на отповедях, когда святой отец рассказывал о непорочности самого отвратительного человека из всех, что я знала.
бог хитрый - вот, что я думала, и дружит он не только с добрыми, милыми и честными, но, подчистую, и с теми, что прекрасно ведут дела с дьяволом, потому что иначе их размеренную и счастливую жизнь я объяснить не могла.
это было нечестным - я постоянно ругалась из-за этого с матерью - пока она говорила, что он справедлив и верен каждому, кто верит в него. я слушала и думала, насколько же порою глупой и наивной она могла быть, потому что никогда такого не было. бог умел предавать не хуже других.

бог предал меня. и предал он именно тогда, когда я меньше всего этого могла от него ждать. он притащил к нам на порог сида, хотя никто не испытывал нужды в нём, и всё в моей жизни полетело к чертям. разве стит после этого удивляться, что и я отдала предпочтению именно их обществу? чертям не нужно было лгать и для них не стоило отглаживать собственные платья, потому что они плевали на то, во что ты одет и каких формальностей придерживаешься.
черти хотели лишь обгладать нутро до последней кости. я  же не сопротивлялась.

сейчас я стою напротив церкви, облокотившись о мокрую стенку, тяжело дыша. три квартала осталось позади, ноги охватила противная ноющая боль, и я смотрю, как люди вокруг снуют в попытке поскорее спрятаться от дождя. он портит всю прическу, мою дорогую новую блузку, мои туфли, - но  я не могу решиться открыть эту старую, потрепанную временем и бесконечными хватаниями за нее, дверь. мне кажется, дверь в церковь - самая тяжелая из всех, что когда-либо мне давались. мне кажется, я ни черта не готова.
наверное, я бы никогда сюда не пришла, не находись я в том состоянии, в которое меня повергла жизнь. просот впервые в жизни я не хочу прятаться или бежать, я хочу всё решить.
впервые в жизни мне нужа исповедь, потому что старый секрет, погребенный заживо, вознамерился восстать из мертвых и снова наведаться ко мне. я не открла ему дверь. я не пригласила его на чай. я скинула все звонки, которые ни разу не раздались в моем телефоне, и проигнорироваа все просьбы, которые не были произнесены.
я так сильно боюсь, что вернусь обратно к нему, что не смогу ни устоять, ни просто решительно сказать "нет", что должна хоть кого-нибудь посвятить в это.

святой отец всегда говорил мне, что его двери для меня открыты, и как бы я упорно ни бежала от него, он всё равно меня ждёт. какова вероятность, что спустя десять лет, он всё-таки окажется там и вспомнит данное им так давно обещание?
какова вероятность, что я сумею туда зайти?

поднимаю лицо наверх и смотрю в небо. капли больно бьют по глазам, отчего жмурюсь. если бог существует, почему он не остановил меня от всего дерьма, что я совершала? если бог существует, почему не сделал меня такой же верующей христианкой, как моя мать?
бог дал мне сида - личную отраву - и лишил меня напрочь веры в существование рая. что ад - мой будущий дом - я знала, кажется, лет с десяти, когда впервые ударила неприятную девочку на детской площадке, или, возможно, когда солгала матери о порванном не мной платье.
слишком тяжело быть хорошей дочерью господа, гораздо проще - не быть ему дочерью вовсе, вот только сейчас я всё равно оказалась здесь. и нас разделяет несчастная пара шагов.
мать говорила, что господ бог готов принять меня, когда то будет мне нужно, - что бы  я ни совершала, и как бы низко не пала, - но она не говорила о том, насколько будет стыдно и совестно в этот момент, и насколько тошно от собственных поступков потом.
я дергаюсь, - ибо собственная нерешительность заставляет взвыть от злости, - и тяну на себя эту задрипанную ручку. готова поспорить, помпезность внутри не уменьшилась даже с течением времени, впрочем, наверное, я зря так говорю о святом месте, куда иду, собственно, изливать душу, - тяну и бьюсь о закрытую дверь.
церковь закрыта - вот так надо мной решил посмеяться бог - и для меня у него, видимо, совсем не нашлось места.

я вижу краем глаза фигуру в темноте - умудрилась же притащиться сюда посреди ночи - и тянусь к нему навстречу. - простите, - неудобно, но куда уж деваться, мать не могла мне солгать о своём любимом, - вы не знаете, как можно попасть внутрь? господи, да, я хочу влезть в церковь, чтобы хоть просто увидеть ее сейчас. не в воскресенье, когда она будет полна столь же порядковых интеллигентных семей со своими скелетами, какой была и моя, не утром, когда туда приходят все остальные, проникнутые этой атмосферой любовью к богу.
я просто хочу.. нет, я остро нуждаюсь в том, чтобы с этим покончить. с собственным гештальтом в своей голове, и ничто другое мне не сумело помочь.
бог - последнее спасение, что у меня есть.
господи, дьявол мне этого предательства не простит.

никак не могу понять, что именно мне нравится здесь, почему манит сюда, будто бы щупальцами чьими-то меня притаскивают - то ли я иду на свет таких же тщедушных, подобных моей, душонок, то ли, на самом деле, здесь что-то есть.
волосы откидываются назад, а бёдра послушно двигаются в такт оглушительным резким битам вокруг. дженис пищит от удовольствия рядом, пока я пытаюсь оценить обстановку - какова вероятность, что не уеду отсюда сегодняшней ночью с плешивым ублюдком? ответ - ноль.
абсолютный и круглый ноль. иначе я не могу.

она упорно вдалбливает мне [орет прямо в ухо, потому что иначе ничего невозможно расслышать. впрочем, расскрою секрет - я не слушаю её at all] неинтересную хрень про своего питта, который обеспечивает свежайшей травкой - он мне не нравится [похож на страшненького растамана] - и тянет меня следом за собою, чтобы взять себе немного на завтра.
- обойдусь, - выдергиваю руку и отворачиваюсь от неё. обдалбливаться травкой я предпочитаю лишь с одним человеком, да и то потому, что так куда веселее. дженис же здесь я совсем не могу доверять.

она похожа на мелкую недоанорексичку [я рядом с ней смахну, скорее, на поджарую лошадь], а потому пропускают в клуб ее только по связям. мне повезло  куда больше - внешний вид вроде бы тянет на двадцать. охранники всегда оценивающе пробегают взглядом по телу, прежде чем дать пройти внутрь. некоторые предлагают уединиться после - улыбаюсь и мягко шлю каждого на.
на - прекрасное местоположение каждого не нравящегося мне ублюдка. впрочем, нередко там оказываюсь и я.
дженис пропадает где-то в толпе пьяных и готовых вот-вот рухнуть на землю людей, гогот закладывает уши, и их образы сливаются в одно непонятное месиво. не люди, а звери, и музыка, что здесь играет, будит животный инстинкт.
ни одна девушка не ушла отсюда, не раздвинув свои ножки, и ни один мужчина - не пристроившись к какой-нибудь из перечисленных до. место, полное грязных людей и их же грязных мыслей, - я иду снова снова и снова, порою, удивительно, отказываясь подчиняться влечению [к противоположному полу, оф корс]. в подобных местах не должно быть даже тени моей ноги, и пускать меня сюда не должны были даже через черный вход - невинная мать думает, что её старшая дочь абсолютно чиста и непорочна, - вот только не зря я бегаю из церкви, будто бы прокаженная.
наверное, мне немного стыдно перед господом моим богом, что позволяю себе то, что не должна была никогда. и мысли мои [подобно мыслям тех грязных людей] - не чисты.

в нашей семейке есть еще один падший и дрянной человек. и пусть родители и сестра думают совершенно иначе. я знаю, что рано или поздно, сид, этот feo bastardo [гадкий ублюдок] потерпит сокрушительное поражение от моих рук. я вижу это в его глазах - гулбоких и мрачных, будто синева моря в канкуне - он может убить, если того возжелается его нутру.
нутро у него темное. и демонов в нем полным-полно [так и чудится, что вот-вот утащит тебя на дно].

но дженнис все еще нет, и я забиваю, отдаваясь только эйфории от танца. платье слишком короткое, а каблуки - излишне высоки. и без того длинные ноги, кажутся еще длиньше, и я чувствую, что за каждым движением моего тела пристально наблюдают. так происходит каждый гребаный раз, и сил у меня отказаться от этого ощущения - нет. мне нравится лесть, а это - лучшая из всех.
его зовут рой. и у роя большие проблемы с законом, с тормозами и с собственной головой. он отлично умеет ухаживать, если ему того хочется, и у него крайне красивые руки. я вечно замечаю мужские руки - какая-то болезнь, начавшаяся с детства, потому что отцовские - на первом месте - и они всегда подбрасывали меня прямо вверх.
рой пристраивается сзади, нашептывая всякую хрень в уши, мне глубоко наплевать, а потому без конца киваю в ответ, будто бы соглашаюсь на всё. после, конечно, у меня будут большие поблемы, но сейчас, пока дженнис нет, мне хочется, чтобы они пришли.
мне хочется, чтобы кто-то больно вжал меня в стену. мне хочется, чтобы руки мои кто-то скрутил.
и рой - лучший из всех предложенных за сегодня вокруг вариантов.

прежде чем я касаюсь своими губами его и он хочет увезти меня отсюда на своем любимом байке [красивом и просто гигантском байке], дженнис появляется из ниокуда, разгоряченная и счастливая [только что дунула - я, блин, уверена], размахивая руками и вереща о чем-то безостановочно. никак не могу расслышать, тянусь вперед к ней, вырываясь из рук рэя [второй раз выбираюсь из чьих-то рук], и слышу, как что-то сквозь весь этот шум образуется в "сид".
я точно слышу это ненавистное "сид".

он отравил мое существование в собственном доме и испачкал своим руками моего отца - мне стало противно разговаривать с нм, смеяться с ним и слушать шутки его, потому что теперь они были разделены на два. сид оказался для него важнее меня, и я - чрезмерно громкая, чрезмерно вспыльчивая, чрезмерно смелая [полная совокупность всяких отвратительных "чрезмерно"] оказалась ему не нужна. сын, о котором отец так мечтал, у него появился. дочка - уйди, будь добра.
этот идиотский и долбанный сид.

- о чем ты говоришь? - присутствие роя становится тошнотворным и сдавливающим, срочно нуждаюсь в воздухе, срочно требую ответов на все незаданные мною вопросы. крыша, кажется, совсем съедет, потому что если он меня увидит здесь.. если он увидит меня здесь, я навсегда буду черной овцой для семьи.
и стану их decepciуn de la vida [разочарованием в жизни], причем, самым большим.
- представляешь, этот сид продал мне травку. он знает питта! - лицо её, светлое [удивительно, но дженнис всегда была теплой и яркой, будто бы пронизанной частицами звезд - так мне всегда казалось, когда я смотрела на ее хрупкую и тонкую фигуру, удаляющуюся вдали; так казалось, когда она заливалась громким и заразительным смехом, когда ругалась то ли по-польски, то ли еще на каком-то] преобразилось, словно бы она сообщила ценнейшую информацию в мире.
честно признаться, это таковым и было.
честно признаться, ошибку сид совершил.

она показывает пальцем в сторону, и я вижу его силуэт вдали - точно он - его широкие и сильные плечи, его яростный порфиль, его, горящие неистовым пламенем, глаза. господи, иногда мне кажется, что я готова переломить ему хребет собственными руками и пересчитать каждый позвонок, чтобы он убрался восвояси из моей жизни, и вернул всё на круги своя.
он выходит, идет куда-то, и я, забывая о рое, о дженнис, о гогочущей музыке, разрывающей мои перепонки, забывая обо всем и всех иду вслед за ним, будто бы привязанная к нему стальными цепями, и они больно, раздирая в кровь кожу, заставлят меня волочиться по его пятам.
рой оказывается сзади и обхватывает меня за талию. и впервые в жизни в моей голове возникает идеальнейший план.

сид заводит машину, я выхожу из клуба, со мной идет рой, не смея даже задавать ни одного вопроса. удивительный человек - четко осознает, когда лезть уже совершенно не стоит. ну, по крайней мере, ко мне.
- сид! - его имя выплевывается громко и четко, разрывая тишину на парковке. специально, чтобы ознаменовать мое присутствие здесь. раньше я бежала от него, теперь же - иду сама.
девочкам пора взрослеть и выигрывать войну, разве нет?
- рой хочет немного травки. не продашь ему, пожалуйста? - его рука на моей талии, и взгляд мой высокомерен аж до невозможности. психуй, сид, психуй. я им всё о тебе расскажу, и заставлю пожалеть, что ты в принципе оказался в моей семье. рой мнется, но чувствует мою дикость, а потому заряжается этим и расправляет плечи. отлично, сумасшедших байкеров я ещё как одобряю,  - мне стало совсем скучно, а ему нравится меня радовать, - и последнее слово становится бардово подчеркнутым, самым главным, самым важным их всех сказанных, потому что явно даёт понять - ты совершенно ничего не знаешь о своей младшей сестренке, если язык повернется так меня когда-нибудь и назвать.

ты всего лишь толкаешь дурь малолеткам и подобно всем остальным трахаешь всё подряд, поэтому образ "лучшего мальчика" бьется вдребезги об асфальт.

если бы только один раз сет зашел в мою комнату и попрсил прощения - я бы простила - с натяжкой и долгими мыслями, с подколами и издевками, но простила и отпустила бы уже всё. он отнял у меня отца и любовь родителей, не пошелевив ни одним пальцем, и мне же теперь, в отместку, хотелось что-то тоже у него отнять.
что-то, что было бы ему столь же дорого.
что-то, что заставило бы выть его на луну.
я думала, что это будет всеобщее уважение в школе - но авторитет сета к моему попаданию в старшие классы был непоколебим, будто высечен на гранитном камне; я думала, это могут оказаться родители - но они до сих пор говорили, что я просто взываю к их ревности; я думала, это будет какая-нибудь девушка - но её не было, либо он слишком старательно от нас её всё время скрывал.
и по итогу мне нечего было  него отнимать.
кроме себя.
я могла сделать так, что отобрала бы у него важность, как старшего братца. и настолько сильно загорелась этой мыслью, что не пожалела даже себя.

сет выходит из машины - у него глаза горят подобно адскому пламени, и я ощущаю их языки, обгладывающие мое нутро - улыбается злорадно и высокомерно, потому что будто арес - греческий бог войны - знает, что одержит победу, ведь ярость и сила текут в жилах его вен. я знаю, что рой нихрена меня не спасет, когда он пытается заслонить меня своею спиной; я знаю, что это полные глупости, и единственный, кто может это остановить, тот же человек, что и начал - я.
но шаг уже сделан, я уже бросила перчатку ему в лицо, и отступать было никак нельзя.
и если морда роя окажется размазанной по асфальту - мне плевать. нравился он мне всё равно как-то не слишком сильно.

я должна сказать кое-что, ну просто, для справки - быть шлюхой вставало комком в горле и иногда вызывало чувство тошноты прямо посреди занятий. мне хотелось спрятаться и очиститься, исповедаться и принять обет о монашестве, но я всё терпеливо сносила, потому что репутация дрянной и великодушной [всем дающей] девчонки должна была испоганить ему всё. мексиканцы слишком высоко ценят честь своих близких, я же хотела растоптать его.
я же просто хотела вернуть своё.
моё.
[иной раз мелькало в мыслях, что и сет - это только моё.]

- нет! - глухой удар выбивает из-под ног землю, и кровь сатанеет, чернеет моя кровь. дергаюсь вперед, хватаю роя за плечи, но лишь отлетаю назад. гребанный огромный мужлан. первым должен был ударить кальдерон, выиграть должен был кальдерон. [потому что елси он окажется повергнутым, мне не с кем будет далее вести войну.] я злюсь и будто бы заведенная кидаюсь снова, но от меня отмахиваются будто бы от назойливой мухи. и это бесит даже больше всего.
но прежде чем я стаскиваю с себя каблуки [ими можно бить очень сильно, особенно если целиться в пах или в глаз, но прямо сейчас - лишь мешают быстро и ловко двигаться], рой оказывается внизу. и я вижу [своего] бога разрухи и хаоса над ним.
сет красив.
и его красота - подобно моей - заключается не в чистоте души.
его красота - в татуировках и злобе, пробирающая все тело будто бы мурашками по нему; его красота - в хамстве и резкости, оскорбляющих и выбивающих дух; его красота в табачном дыму и наркотиках, в драках и криках, и я [пора бы признаться] бываю от него без ума.
я не успеваю ни очухаться, ни прийти в себя, когда он произносит дебильное: - твой жених не такой крутой, каким казался. все еще хочешь замуж?
и невольно начинаю смеяться, не сводя с него всоего взгляда. жаль, что нельзя его сжечь, потому что будь я инквизицией в те далеки времена, то лично бы пожогла под ним костёр и любовалась его сгорающей плотью.
долбанный рой оказался слабым и жалким, долбанный сид - очевидно - сильнее. я ненавидела этот клуб, который манил меня своей грязью, ненавидела парней, что вечно выбираю, будто бы подбираю с земли, и ненавидела столь же яростно и его - стоящего прямо напротив.
он притащит меня домой, бросит прямо на отлько что вымытый матерью поро и заставит молить отца о пощаде, скорчившись от совести и стыда. ну уж нет, сет, жри это дерьмо сам.
а потому я срываюсь с места [блять, я не сняла кабулки!], как больно и очень остро бьюсь о холодную кирпичную стену, потому что бога войны остановить нельзя.
никому.
[даже мне.]
ебаный сид, как же ты меня задолбал.

его руки стиснули грубо мое запястье, его грудь тяжело вздымается - в такт моей - я хочу, чтобы он понял, насколько же страстно желаю, чтобы там, жалостливо, валялся он, а не рой. но его руки - в крови - пачкают вслед и мои, и это вызывает куда большее отторжение. я, на секунду, отвлекаюсь и смотрю вниз - на алые пятна, укращающие мою [и его] загорелую кожу, и понимаю, насколько же они хорошо гармонируют с ним.
и со мной.
кровь на этих руках - будто помада, укращающая до сих пор мои губы. я могла бы её слизать, и никто бы не догадался в жизнь.
- asqueroso! - [мерзавец!] я кричу первое, что приходит мне в голову, - quita de ahi! [убирайся!] vete a freir churros [иди на хуй!] - и я бьюсь об него, царапаюсь, пытаюсь оставиьт как можно больше следов на нем от меня [чтобы он запомнил, кто я. навсегда, кто я.], ему похуй, глубоко и надолго, ишь тащит меня к машине всё ближе.
и я чувствую, как в висках отдаются мои последние минутки жизни, потому что стоит мне появиться перед отцом и искренне верующей матерью в таком виде - мне кранты.
я кусаю его руки, вцепляюсь своими зубами в самую кожу, чувствуя привкус крови, отчего испытываю спазм. меня всю трясет и потряхивает, бросает то в жар, то в холод. сет выводит меня из равновесия и бьет прямо поддых одним своим присутствием рядом.
ни один мужчина не смеет меня так касаться, ни один - тратить на себя все мои нервы. сет кальдерон оказался гребаным исключением из всех установленных мною правил, и изменить я ничего не могла.

- словила, - я выдавливаю из себя, сглатываю слезы, потому что он швыряет меня в отцовскую малышку и садится рядом.
презираю долбанное все, что меня окружает. себя - больше всего.
тяну платье вниз в попытке хоть немного скрыть оголенные ноги. впервые я ощущаю себя в неправильном месте, будто бы перед ним показываться такой мне никогда не стоило [хотя брошенный на миг его взгляд - чисто мужской - не братский - врезается мне в память]. рой приподнимается, несёт полную хрень, отчего я только начинаю пуще злиться, но перевожу свой взгляд на сета и понимаю, что байкеру конец. вскрикиваю, зажмуриваясь и вжимаясь со всей силы в сиденье, закрываю глазами лицо, потом дергаюсь, пытаюсь остановить сета, но тот врезается в байк, а рой же успевает отпрыгнуть в сторону.
в моей голове отдаётся лишь один момент - сет нажимает на газ параллельно "может, ты сам ее хочешь трахнуть?" и к чертям сносит все на своём пути, а я отворачиваюсь, чтобы держать нахлынувшие эмоции и слезы.
"твоя сучка сама меня хотела" - вот, что может сказать обо мне мужчина. вот, что я своим поведением заслужила. интересно, какова была бы реакция матери? рыдала бы она сейчас так же, как и я? [пытаясь скрыть истерию, внимательно вглядываясь в окно? черт кг знает.]
и дальше мы едем молча. он ведёт, я смотрю в окно и не двигаюсь больше. сердце стучи как бешеное, я знаю, куда он едет.
до конца света моего остались считанные минуты. до конца света - уже несколько несчастных секунд.

- родители, - он кашляет, и я оборачиваюсь, потому что обычно такого не происходит, - они знают, где ты?
и я внимательно на него смотрю. знают ли отец и мать, что я пошла в самый грязный и ужасный клуб сан-франциско? знают ли, что я выгляжу как девушка из дорого эскорта? как он думают, я вот решала ставить их об этом в известность, когда только строила свои планы?
- нет, - снова тяну этот кусок ткани вниз, стягиваю с себя туфли прямо в машине, - я не пойду так внутрь.
слезы все ещё стоят у меня в глазах, и я понимаю, что не могу никуда от них деться, потому что эмоции как чрезвычайное происшествие по типу наводнения - затопили меня всю, и я, как не сумевший выплыть на берег моряк, иду прямо ко дну. - они не могут меня увидеть такой, - он знает, о чем, блять, я говорю, - моя одежда у дженис.

он все равно потащит меня в дом, потому что его мало волнует, насколько сильно опозоренной я окажусь, скорее всего, это даже доставит ему особое, специфическое и надолго запоминающееся удовольствие - увидеть меня униженной и оскорбленной, стыдливо прячущей свои почти голые ноги. [а ему нравятся мои ноги? о чем я думаю?]
в какой-то момент дыхание сбивается с ритма, я чувствую, как задыхаюсь, будто и правда тону. мы оба в крови - спасибо его прикосновениям, я одета как последняя блядь - спасибо уже мне, и все, что хочется сделать - провалиться сквозь землю или же..  или же что-то ещё.
- я сказала им, что мы делаем тупой проект по истории и будем делать его всю ночь, - рука изгибается, прикрывает лицо, пока я начинаю смеяться [от боли] и плакать [от злости]. - если они там меня ждут, даже падре откажется меня принимать.
и даже не знаю, почему от этого тоже неприятно и колко, словно бы чем-то бьёт.
в какой-то момент я тянусь к нему, резко подаюсь вперёд [платье отвратительное - кожаное и не сковывающее почти ничего. забавно, что мне есть, что скрывать] и бью наотмашь по лицу. меня сбивают волгами, а бесы окончательно решили подчинить свой разум, но эта пощечина, звонкая и неожиданная сорвавшаяся из моего нутра, стоила того, и похер, что будет дальше.
склоняюсь буквально над ним, пока он приходит в себя [фора в пять секунд, прежде чем его пальцы снова обхватят мои хрупкие запястья и больно прижмут к себе] и шепчу, - ты тоже та ещё плешивая овца, - прямо как я, сэт, прямо как я.

сет настолько близко, что я, кажется, вот-вот сойду с ума. и отец, стоящий вверху лестницы, как-то отходит на второй план. передал мной лишь он, все остальное - лишнее и ненужное, не волнующее мой мозг.

у меня перехватывает дыхание, стоит отцу вглядеться в мои глаза. раньше это срабатывало на мне всегда - стоило ему просто приблизиться к моей фигуре. будто бы по волшебству, я признавалась в содеянном, лишь бы очиститьяс перед ним.
лишь бы не обманывать его. сейчас же я лгу, я вся тону во лжи, готова вот-вот захлебнуться и пойти прямиком ко дну. прости меня, отец, прости, я грешна и грязна, во мне нет ничего святого, и всё, что вы взращивали во мне, погибло, не подпитываясь мною. мне стыдно, правда, крайне стыдно, но исправить я этого не могу.
не хочу.
не стану.
и я не свожу своих глаз с твоих, потому что знаю, что иначе вызову лишние подозрения. вызову лишние распросы, которых быть не должно, потому что в этом случае мы все посыпемся, как песочный замок на пляже, и от нас ты не оставишь ссовершенно ничего; потому что мы станем твоим самым большим разочарованием в жизни, а этого, думаю, не вынесет из нас с ним никто; потому что, пусть и не любим друг друга, мы любим вас с матерью.
и вы этого не заслужили.
такой силы удар - нет.

я вслушиваюсь во все, что они говорят: как обсуждают починку, разборки, неслышно фыркаю на сэтовское "а ты мне поможешь в этом", потому что, пусть и шарила кое-что в ремонте машинах [спасибо а это отцу в свое время], ему помогать уж не стану ни за что [наверное. подумаю. посмотрим.], тем более уж, после того, то случилось. разве все снова вернется на круги своя?
да и хочется ли мне самой этого? может, к черты эти старые круги?
их фигуры мечутся туда-сюда, они смотрят на автомобиль с такой любовью и одновременно с такой страстью, что невольно начинаю завидовать ей - уже полуразвалившемуся корыту, что таскала нас столько лет на себе без устали и без передыхов.
да, я неблагодарная мразь, но что уж поделать? впервые я ревновала чужого [как мне всегда казалось] человека к чему-то ещё. впервые сэт уделял всё своё внимание не только мне, и это удвоилось, потому что с ним ещё был и отец.
о моей фигуре в пледе и с обкусанными губами [слишком изрядно понервничала] все забыли, и вместо радости я испытывала сожаление и горечь.
с мужчинами в этой семье мне отчаянно не везёт.
они постоянно выбирают кого-то ещё.

сэт забалтывает его, отец напрочь забывает о случившемся, немного шатком нашем алиби и оправдании, его уже не волнует ни рваная и драная в кровь рубашка, ни разбитые костяшки, ни его жалкий внешний вид в целом, что уж говорить о моей истории с недоподругой [я каждый раз оскорбляю её, но ближе дженнис мне была только мейрн, и то сейчас всё становится очень плохо], а я же, смотря за каждым их шагом и каждым мановением его рук, думаю, что стоит обработать эти нещадные раны, стянуть с него эту испачкавшуюся ткань и выкинуть её к собачьим чертям, потому что зашить и вернуть снова в божеский вид её явно уже не получится.
даже не верится, что один человек может вызывать во мне подобное: от желания поджечь на костре до искренней заботы от всего сердца.
наконец, старший морару уходит, говоря нам ложиться в постель. до утренней службы осталось где-то четыре часа, а у меня сна ни в одном глазу - раньше я возвращалась домой буквально за полчаса, успевая лишь сменить наряд и снять с лица макияж, потому что мать была категорически против косметики перед церквью. забавно, что сейчас, кажется, это случилось до неё - сэт уж постарался.
он закуривает, и я заглядываюсь на сильные руки [он здорово ими сжимает мою шею], на татуировки на них [мне ещё предстоит рассказать родителям о том, что я также сделала пару штук на себе] и на профиль [потому что сейчас он на меня не смотрит, а значит и не заметит этого. как глупо, господи, прости]
- что-то не слышу "спасибо сэт, ты спас мою жалкую жизнь". - невольно закатываю свои глаза, ей богу, это происходит само собой. надо же, посмотрите на этого короля, горе-спасителя, пробившего чуть ли не насмерть человека и сейчас выпендривающегося передо мной.
в нем столько силы и злобы, что я чувствую, как задыхаюсь.
потому что я хочу разделить с ним всё.

- "спасибо"? - лениво стягиваю с себя плед, снова оголяя фигуру. в нём стало как-то слишком жарко и душно, будто давило и сжимало всё. тем более,  отец, отправившись на верх, вряд ли сейчас снова решит спуститься вниз, чтобы посмотреть, как мы справляемся. может, ему бы и стоило, потому что справлялись мы отвратительно. - за что? - я растягиваю гласные нарочито [а ведь я и правда хотела поблагодарить его! но, сука, снова же выбесил этими своими насмешками], прохаживаюсь вокруг машины, делая вид, что прицениваюсь, на какой промежуток времени в принципе с ним тут застряла [если он не пошутил о моей помощи, а я, что-то, сомневаюсь в этом]. чувствовать пол босыми ногами отчего-то приятно - честно - будто бы каждый шаг - своего рода пробуждение, возврат к жизни. отчаяние и животный страх прошли, словно бы и не настигали, и я снова, подобно свободной лани, готова скакать и прыгать, делая вид, что ничего сейчас не произошло.
и между нами с ним тоже.
[нет.]
- рой бы меня и пальцем не тронул, - касаюсь отцовской малышки [ладно, и частично сэта тоже] нежно и мягко, будто прикасаюсь к своей, - пока я бы ему не сказала.
и это было сущей правдой, потому что за всей байкерской бравадой этот мужлан если уж не на то и пошло, уважал меня да и ценил, пусть я и расхаживала пред ним в коротких юбках подобно шлюхе.
мужчины такие странные - какой раз думаю об этом - есть те, что кажутся твердыми как кремень, и они оказываются слаще зефира на вкус; есть будто бы податливые и покорные, и в итоге с ними оказывается тяжелее всего.
а есть просто те, что даже на внешний вид сразу же четко изобличаются - не по зубам. сэт был одним из них. так говорила дженнис, а у меня есть вредная привычка ей верить.
я подхожу ближе, будто бы мышка решила проверить, убьёт ли её кошка [сэт - хищник, я - тоже. посмотрим, какой зверь победит] и театрально вздыхаю, словно бы его слова есть пустое ничто. с неулоежнными волосами, почти чистым лицом, босая и в этом коротком платье я, должно быть, выгляжу сверх смешно, но это как-то мало заботит мою головушку.
сэту не нужно знать, что я тоже умею курить, что раскривала сигареты вместе с подругами в туалете школы, смеясь взахлеб и предлагая сфотографироваться на память; что одалживала иногда сигареты у каких-нибудь мужчин в клубах, потому что нервы были на исходе, и я не знала, укда себя деть; потому что сигареты - ещё один шаг в сторону - как можно дальше - от чистоты и Бога, к которому я так не хотела.
или хотела.
не знаю, не могу никак решить. не могу никак понять, потому что это столь отчаянно вдалбливалось мне, что по итогу я в смятении, где начинается моя вера, а где - их, и где заканчивается всё внушаемое ими. и я, как ошпаренная, делаю всё с точностью до наоборот, чтобы определиться и, наконец, со всем закончить.
смешно. мне семнадцать лет, и я  должна думать, как понравитьтся мальчику из класса постарше, и вместо этого я постоянно решаю, что же мне делать с господом моим и с сэтом.
с долбанным сэтом, которого сейчас так безумно остро хотелось коснуться.

меня встряхивает, и я отворачиваюсь [уверенности даже как-то поубавилось, ха], вспоминая то мимолетное прикосновение, вспоминая его привкус на своих губах, его глаза, смотрящие исключительно в мои не сверху вниз, а как на равную себе.
это был крайне редкостный момент со стороны кальдерона - на моем веку первый - а потому и был столь ценным. черт знает, когда это случится снова, да и случится ли вообще.
нас разделяло буквально пару метров, мне же казалось - тысячи километров. и ничего поделать с этим было нельзя, потому что я уже приблизилась к нему, уже повела себя [в очередной раз] слишком уверенно и нагло.
дожили, я хочу произвести впечатление на собственного брата [лжебрата] сэта кальдерона, чтобы видеть он не мог никого, кроме меня.
всё, что было раньше, - слепая злость друг на дургу, отдающая гарью и горечью, смешенная с пеплом и золой. никто в нашей семье [господи, я уже говорю в "нашей"] не испытывал ни к кому подобного, только мы вдвоем умудрились отличиться из них. и ярость эта была направлена у нас друг против друга.

теперь к ярости добавилось.. что? добавилась похоть? добавилась страсть? точно уж не любовь - слишком грязной она выходит - подобно драной рубашке на нем, точно уж не она - не бывает любви столь же низкой и грешной.
мы с ним почти одной крови.
нам этого никогда не простят.
как же жаль, что мне так глубоко на это плевать.

дни в сан-франциско пролетали так быстро и незаметно, что я не успевала совершенно ничего сделать: ни позвонить родителям [даже раз в месяц], ни, уж тем более, встретиться с ними. дом - работа - квартира киана - снова дом. вертеться в бешеном темпе, создавая видимость прекрасной жизни. порой это казалось совершенно невыносимым, но я не переставала.
не переставала, потому что хоть как-то старалась восполнить все, что успела сделать.
не переставала, потому что бог, скорее всего, одобрит материальную помощь родителям с моей стороны и верность одному человеку.
не переставала, потому что грехи надо замаливать, а других способов я не знала.
отец до сих пор постоянно говорил про лос-анджелес и сэта, отправившегося туда, а я предпочитала никогда не поднимать эту тему первой. впрочем, даже когда он интересовался, не пишет ли мне брат, я лгала, будто поддерживаю с ним связь.
никакой связи.
никакого сэта в моей жизни более нет.

долбанный день готов был свернуть мою нежную шею - откуда-то возникало четкое ощущение обремененности и груза. я будто была не способна выдержать все навалившееся на плечи, сгибалась все ближе к земле и почти плакала. нервы сдавали, я просрала все дедлайны, и даже мой родной парень [пф] предъявлял мне без конца претензии. могла ли я его винить? нет. но, угадайте, что я все равно делала.
я так устала постоянно ходить на встречи [бежать со всей дури, потому что, почему-то, я была ответственна за все], ловить глупые восхищенные взгляды, постоянно одергивать себя и других [ведь обязательно нужно прокомментировать мою задницу, губы или грудь, блять], при всем при этом лыбиться, даже когда-то хотелось влепить звонкую пощечину по лицу [прямо в духе in spanish], но я держалась, потому что, говоря откровенно, такую работу проебать не могла.
родители бы точно мне этого не простили.
а потому, закрывая дверь своего кабинета только в девятом часу вечера [а ведь впереди у меня еще важный обряд], я тяжко вздыхала, поправляла сумку от birkin и выходила на улицу, немного грустно махнув рукой гаррету - охраннику у дверей.

путь занимает от силы двадцать девять минут и тридцать пять секунд. я знаю, что ровно столько, потому что в первый раз, нервничая и озираясь по сторонам, считала точное время. считала каждую секунду, складывающиеся в минуты, чтобы просто успокоить себя.
я стояла напротив бывшего дома [мать и отец давно перебрались в район получше] стабильно несколько раз в неделю, гуляя вокруг по пятнадцать-двадцать минут, чтобы после, с гадким и горьким чувством внутри, возвращаться обратно.
не знаю, чего я этим хотела добиться. не знаю, зачем каждый раз наяривала круги снова и снова.
я скучала по сэту? нет. я не могу по нему скучать.
но так было каждый раз.
словно бы преступник возвращается на место преступления, чтобы насладиться моментом и чувством собственной власти. только мне нечем было наслаждаться [ложь], разве что своим грехом.
спать с собственным братом, пусть даже и далеко не родным, не самая лучшая идея, способная прийти к вам в голову, а потому не смейте ей следовать. ничего хорошего все равно не придется ждать.
человек уйдет.
даже если вы его можете полюбить.
[даже если любили - его это все равно не сможет остановить]

мне приходится сесть в машину, дабы быстрее убраться отсюда. сегодня не хватает сил идти обратно пешком. я чувствую, как буквально к горлу подкатывает тошнота, все настолько отвратительно и мерзко, все настолько ужасно, я так иногда себя истязала [когда просыпаешься посреди ночи от нахлынувших воспоминаний, а рядом спит твой молодой парень, который точно не был главным героем твоего эротического сна, становится как-то неловко], заставляя вставать на колени и молиться, сжав в руке маленький крестик [который до сих пор я ношу каждый день], потому что моментами тело хотело лишь одного человека.
лишь
одного
гребаного
человека.
сэт, блять, надеюсь, ты будешь гореть в аду долго. впрочем, наверное, даже там нам достанется один котел на двоих.

ничего толком не видно из-за спутанных и перепутавшихся мыслей в голове. еду медленно, не более сорока километров в час, чтобы, господи, не дай бог, никого не сбить. не хватало еще этого несчастья на мою голову к столь дерьмовому настроению. резко начинает звенеть телефон, поворачиваюсь, чтобы увидеть, кто же умудрился набрать меня в столь поздний час [и в столь неподходящий момент, by the way] и вижу, ха, на экране фотографию очаровательного босса-парня, то есть киана, не сбрасывающего никогда трубку. игнорирую.
первый раз. второй. третий. я закрываю глаза, пытаясь дышать размеренно и не напрягать свои нервы, потому что, признаться, готовы уехать с катушек.
будто бы я не способна ничего вынести. будто бы все готово вот-вот покатиться к чертям.
на пятый звонок я грубо торможу посреди дороги [хорошо, что более здесь никого нет], принимаю вызов, а потом сбрасываю и вырубаю на хуй телефон.
я не хочу слышать.
я не хочу слушать.
я не хочу сейчас видеть никого.

причина? все крайне просто: утром, направляясь на работу, мне кажется, я видела где-то его силуэт, и с этой минуты все пошло в чертовы тартарары.
я сказала себя за сегодня около трехсот раз: это не сэт. это не может быть сэт. он бы никогда не вернулся сюда просто потому, что не хочет меня видеть; потому, что родители сами планировали съездить к нему, когда он будет готов; потому, что, joder! [fuck!], отец бы давным-давно уже трезвонил мне триста тысяч раз, чтобы сообщить столь радостную новость, что наш великий и любимый сыночек сэт возвращается домой.
не возвращается.
мне не нужно включать телефон, чтобы это узнать.
и сейчас вдруг так неожиданно нахлынывает. все то, что было какой-то огромной волной, готовой меня вот-вот сбить. я разворачиваю машину и еду туда, откуда все началось много лет назад.
я еду в тот самый задрипанный клуб.

мой вид ему не соответствует - и такое бывает - я давно забросила колготки в сеточку, платья с большими декольте и вырезами [только если на вечер или ужин в ресторане, но и то при условии, что все будет уместно] и коротенькие, почти доходящие до задницы, мини-юбки. теперь мне нужно было, чтобы люди воспринимали меня всерьез, и как же замечательно, что из старых знакомых в этом городе почти никого не осталось.
никто не мог меня ткнуть в то, что я когда-то делала и творила. никто. кроме меня самой.
это место изменилось за столько лет, парковка стала, говоря откровенно, ни к черту. я проезжаюсь вокруг, думая, идти или нет, да и стоит ли вообще. проезжаюсь, а потом замечаю какую-то потасовку, двое уходят и остается один.
один.
мне приходится нажать на тормоз со всей силы, чтобы не врезаться в столб.

сначала я узнаю его плечи. раньше я цеплялась за них руками, впиваясь острыми ногтями до кровавых борозд, чтобы потом мягко гладить и зализывать раны. после - я вижу его фигуру. не лицо. я не вижу его лицо.
и возникает стойкое ощущение того, что вот-вот меня вырвет, потому что
этого
не может
быть.
гребаный сэт сейчас находится в лос-анджелесе, а не здесь.

мне не хватает воздуха в легких, но я открываю дверь и на шатающихся, еле меня держащих ногах иду к нему. все так же побитый, все так же самодовольный, кичащийся собственной бравадой сэт.
сэт морару был сыном бога ареса.
разве он мог прожить хоть немного без этой ненавистной войны?
каждый шаг к нему - все больший перед глазами туман, боль, пронизывающая до костей. мне хочется убежать, ломануться обратно к машине, сесть и уехать как можно дальше, будто бы этого нет.
будто бы ничего нет.
ни его
ни меня
никого.
но я знаю, что никогда не смогу. я знаю, что хотела увидеть сэта [и боялась этой встречи, как ничего другого] больше всего на свете. как минимум, этот несчастный день.

мои каблуки отдаются эхом по всей парковке, музыка, рвущаяся из систематически открывающихся дверей клуба, будто бы отходит на задний план. я знаю, ты меня слышишь, вот только вряд ли догадываешься, что это именно твоя сестра.
может, ты и арес, мой милый, но я сегодня аид.
- не думала, что ты вернешься, - рука аккуратно касается его плеча, а ногти по-родному немного впиваются внутрь. мириам морару идет вместе с болью и горечью - иначе нельзя. - мой любимый feo bastardo, [гадкий ублюдок] какого черта ты здесь?
мне приходится присесть, чтобы посмотреть ему в глаза - когда-то столь дорогие мне, когда-то столь пугающие меня, доводящие буквально до забвенного ужаса и заводящие как никакие другие. в них все еще горел огонь, плясали черти, а ведьмы, кажется, слетались на шабаш. сэт был моим дьяволом, моим богом, моим братом [нет], и никто другой не мог стать для меня важнее.
тогда.
только тогда. я заставляю себя пометить эту мысль ярко-алым оттенком, чтобы больше не забывать.
он весь в крови, но не вызывает во мне ни отторжение, ни боязни. сэт и багряный - слишком сочетающиеся оттенки, чтобы удивляться хоть сколько-нибудь. мне приходится вытирать пальцем кровь с его рассеченной губы, подставить свое плечо, чтобы он смог подняться. я чувствую его недовольство, но сейчас, увы, дорогой, не тебе мне диктовать правила.
мы садимся в автомобиль [кажется, это ан что-то похоже], и я завожу мотор.

знаете, я ненавижу долбанные дежавю.

я думаю, конец наступает впервые, когда я устало смотрю вслед его удаляющейся спине, гордо спускающейся по ступенькам и садящейся в машину, и не испытываю ничего. я не говорю ему вернуться, остаться ненамного дольше и поцеловать меня еще раз. он уходит, и я, дрожащими пальцами стягивая с себя платье, понимаю, что мне все равно.
он еще не знает об этом.
и я боюсь, что это разобьет ему сердце (разобьет, как разбито мое).

все начинается, когда я смеюсь и улыбаюсь, увидев его топчащимся у двери, — простите, вы к нам? — огромный шкаф, который своим видом мог бы распугать всех клиентов, ему даже не нужно было открывать рот; огромный шкаф, на дверцах (руках) которого были различимы шрамы прошедших боев, я ничего тогда не знала о нем, но уже была заинтересована, — да. мне посоветовали сюда прийти, — голос, который донесся, бархатный голос, способный обволочь подобно нежнейшему кофе, купил.
наверное, это был тот самый момент, когда я поняла, что мужчина-сталь навсегда останется в глубине моей души.
и я пустила его.
таким образом бенджамин уордрафт оказался на курсах по латиноамериканским танцам.
и что его привело туда, я не имею понятия до сих пор.

в моей жизни было не так много событий, которые испортили бы все впечатление. я родилась american mexico, не имела акцента, но систематически бросалась фразочками на родном испанском. мои родители, пусть и были верующими людьми, никогда не требовали того же и от меня, а потому все было совсем неплохо. младшая сестра, старший брат — идеальный комплект. мне нравилось жить вместе с ними в бруклине, нью-йорк (вот откуда мы родом), но когда представился шанс уехать самой жить в сан-диего — я согласилась, и неважно, что после этот шанс растворился где-то в ночи.

мои родителям, надеюсь, никто не поведает страшную правду о том, что я рванула в другой город, позабыв все, что было важным, чуть не бросила всю учебу (все же, решила, дождаться ее конца), из-за парня, который как никто другой умел меня себе подчинить (это не бенджамин, но и он был неплох). я помню, как он перебирал складки на моем платье, слегка задирая подол, и проводил ловкими пальцами по матовой коже.
я любила его тоже.
я любовалась им, как никем другим в свое жизни, но он ушел, найдя себе музу более по вкусу, а я осталась и нашла еще, что любить: танцы, сан-диего, себя.

мы должны были не так встретиться: не кричать друг на друга, пытаясь остановить его кровь и мою боль. не угрожать мне придушить моего же молодого человека и не бояться спросить его, а кто у него.
мы должны были не испытывать ничего по отношению друг к другу, быть холодными и спокойными, как изваяния статуи, и улыбаясь раскрыть объятия, будто бы смогли стать родными братом с сестрой.