трэйси мешает таблетки: хватает все, что попадается под руку на обшарпанном, когда-то явно дорогом деревянном столике где-то в жопе нью-йорка.  мешает выпивку: не глядя берет то, что завалялось на полках, запивает с горла, представляя, насколько хуево, должно быть, сейчас выглядит. говорит от нее отъебаться, и ловит на себе недовольные взгляды, смешанные с похабными, грязными и откровенно злыми.
обычно она валит прямо куда-нибудь в кению или сирию — где погромче, да хуй кто тебя найдет, но в этот раз ноги привели ее не к месту, а к человеку, и монтэнэгро подыгрывала ему.
сначала она делает вид, будто бы соскучилась, потому что мужское эго этого от нее требует, потом уже перестает притворяться, и честно признается (не ему, а самой себе), что просто с торчками легче тусоваться в одной квартире, чем искать их по всему городу, договариваться о встречах и пересекаться где-нибудь в ебануто пафосных клубах, которые она всей душой ненавидела.
трэйси сбегает после семи месяцев идеального брака, где-то после любимого муженька фразы 'мне кажется, тебе пошла бы челка — ты стала бы выглядеть точно как кейт миддлтон', понимая, что еще одно его ебаное идеальное слово о том, какая неидеальная она сама — следующая встреча с семьей состоится лет через пять-десять, или когда там отпускают за убийство в состоянии аффекта?

перебирает скляночки в ванной, не способная толком разглядеть свое отражение. она пила и принимала столько, что сбилась со счета на второй день пребывания в этом месте. ее не искали и не бомбили смсками на почту. ее не спрашивали и просто терпеливо (она очень надеялась) ждали. трэйси сбегает от всего, что ее окружает, в панике хватая все, что более или менее ей важно (иногда не беря ничего, потому что ей, кроме как гребаного побега — ничего и не важно), чтобы пропасть на пару-тройку месяцев, а потом вернуться.
раз за разом отец подзывает кана — трэйси встречает его словами 'блять, опять ты', но уже почти как родного, потому что кто еще согласится молча, не разглагольствуя лишний раз, не пытаясь выебать или же наебать другого, вернуть известного галериста верхнего ист-сайда? да и еще больно таща за шкирку. она бы сказала ему спасибо, но предпочитает поправлять дела насущные — шлет чеки, которые, сто процентов уверена, упрямый как осел джердан кан рвет.
'лучше бы тачку обновил' — мелькает у нее в мыслях, пока она силится набрать в трясущиеся и плывущие перед глазами пальцы воду и умыть лицо.

трэйси монтэнэгро пьяна, считай, обдолбанна и заебана аки старый цепной пес, с которого до сих пор спрашивают, как с молодого, не давая нормально подохнуть. а ей-то ведь всего было надо, чтобы от нее отъебались, перестали попрекать вещами, которые даже ее не волнуют и, наконец, забили на нее большой жирный хуй.

— принесешь пива?
— ага, а потом еще отсосу

дилер по имени томми вылупливает на нее свои залитые алкоголем глаза и хочет что-то пробормотать предельно оскорбительное, но отвлекается на тупое шоу джимми киммела, идущее на плазме.
трэйси хочется сказать ему 'ты блять в таком же положении сдохнешь'
хочется сказать 'я отдала тебе полтора кэса за товар получше'
хочется сказать 'вызови мне такси, я ливаю до амстердама'
но она продолжает стоять в майке-алкоголичке и драных джинсах, подходит к хоумподу, чтобы попросить врубить музон погромче, и хочет, закрыв глаза, снова забыться. она не помнит, как вообще сюда приперлась, и не помнит, выходила ли на свежий воздух за все это время, но резко крутанув максимум звука на своем айфон, в пару шагов оказывается у окна.

ее длинные пальцы раскрывают его настежь ровно в тот самый момент, когда грубые руки хватают больно за горло со спины.
— кажется, ты обещала мне отсосать, — от томми несет дешманским пивом, запах которого вызывает у трэйс рвотные рефлексы, и грязные пальцы заставляют ее содрогнуться, — я сказала тебе вроде бы внятно, уебище, отъебись.

последний раз в ее жизни подобная сцена разыгрывалась, когда ей было семнадцать, и марк не сильно заботился мнением сестры касательно ее желания заняться с ним сексом. он так же больно скручивал руки, так же наматывал волосы на руку, и так же заставлял ее верещать.
— отпусти меня, отпусти!
у трэйси волна злобы подкатывает буквально к горлу. она готова смешать ее с блевотиной, пусть у нее все и мелькает перед глазами как в калейдоскопе, и картинки размазываются, переставляются, бьются. где-то с полным сбоем внутренней ее системы, происходит сбой и внешней — физической — она ощущает, как ее больно бьют по лицу (ощущает только по тому, как раздается смачный хлопок, и в стеклянной поверхности шкафа напротив может различить, как резко вспыхивает красным ее бледная кожа), как волочат в соседнюю комнату, и ее сил хватает только на то, чтобы хвататься за рядом стоящие большие предметы, пытаться бить его по рукам и громко кричать.
она, честно сказать, подозревает, что не кричит на деле — как тогда не кричала. и будто погружается под толщу воды.
легче абстрагироваться, чем пережить это снова. легче сделать вид, что здесь никого нет.

монтэнэгро не ругается, не паникует, не просит о помощи, ее страсть к деструктивным отношениям — ее собственный выбор, винить здесь абсолютно некого. вот только в пьяном кутеже, бесконечно играющим the neighbourhood и проглатываемым таблеткам, она не задумывалась, что все так кончится.

она крепко зажмуривается, когда впивается зубами ему в оказавшуюся рядом руку, пытающуюся стянуть с нее ту самую майку. впивается так, как будто желает пробраться до самой кости и прогрызть ее тоже, слышит отдаленные вопли, чтобы сейчас же отцепилась.
— ебаная пафосная блядь
ей сдавливают ей подбородок, почти заставляя плакать от боли. снова бьет. снова.
стаскивает сраную майку.
трэйси думает: раз. два. три.
трэйси думает: в аду ярко гори.
трэйси думает: пожалуйста, остановись.

— Иди нахуй, Кан

Примерно так она встречает его в третий раз (из пяти), что успели свалиться на их долю. Трэйси Монтэнэгро встречает впервые данного мужика скептически и посмеиваясь, но когда он скручивает ее больно за локоть, запихивает на заднее сиденье Мондео и даже не дает вставить хотя бы одно словечко в собственный спич, выталкивая после из тачки прямо под ноги папеньки, в ее голове начинают двигаться шестеренки.
Например, что лучше не спорить, надевать кофты с рукавом подлиннее и шлем, а то ебнешься так выпадать каждый раз.

Трэйси вылетает на лестничную площадку. Озирается по сторонам, как ошпаренная, хлопает за собой вишневой дверью, которая с трудом еще держится на петлях (соплях, считай), опирается на холодную обшарпанную грязную стенку, прежде чем брезгливо сморщить носик и забить хуй на то, что сходила в душ сегодня с утра.

Перед тем, как здесь оказаться, она, конечно, судорожно хватает свою рваную майку, туфли, которые явно не собиралась здесь оставлять (ага, блять, это Маноло Бланик), те пожитки, которые доставала, и товар, что Томми успел разбросать вокруг. Все потому, что моральную компенсацию никто не отменял, а Трэйси более чем в ней нуждалась. В конце концов, что за мужчина так поступает с молодой женщиной, особенно, если она тебе платит, особенно, если тебя могут растереть в порошок. Она еще подумывала над тем, чтобы прихватить хоумпод, который издавал в данную секунду дикие звуки, но решила, что оставшемуся за дверью Кану сия штуковина будет полезнее.
Трэйси курила.
Сначала одну сигарету, потом вторую, пальцы уже успели потянуться к третьей, когда <—>.

Ощущения не просто дерьмовые — ощущения, будто измазали в лошадином дерьме, с которым она, к сожалению, была знакома ближе, чем ей бы хотелось. И пока от этого обдолбанного урода оставались лишь маленькие ошметки под Depeche Mode (выходило эпично, и почему она не могла снимать это на камеру?), девица продолжала пытаться осознать, что же это все было.

А было хуево. Во-первых, Кан появился на пороге и отодрал от нее ходячий член, который с трудом мог бы подняться, не прими Томми до этого пару таблеток виа гры (строй он из себя короля вечеринок хоть всю жизнь, а Монтэнэгро успела пропалить небольшой его отросток еще вчера утром и была хорошо наслышана об отсутствующих заслугах в постели, поэтому спасибо, не), во-вторых, это означало, что никто не оставлял ее ни в каком покое, муженек отчаянно искал свою идеальную леди где-то по сусекам Верхнего Ист-Сайда, а спускаться надо было на днище в Бронкс, где в момент желания отъебаться от каждого, кто более или менее ее знает, Трэйс могла в любом встречном увидеть нового лучшего друга.
Конечно же нет, блять, но было глубоко посрать, к кому завалиться на хату, сколько отвалить денег, чтобы ей принесли травку и таблетки, и сколько еще, чтобы после забыли, где она была. У нее имелись деньги, неплохая фигурка, и для тридцати двух ее даже студенты называли вполне 'ебабильной', чем ли не достижение?

По первой она радуется физиономии Джердана, оказавшейся сверху, пока кто-то кудахчит рядом, но сразу после — блять, снова ты. Блять, снова ты — слоган каждой их встречи; блять, снова ты — когда это уже закончится; блять, снова ты — ясен хуй, он все еще на своем задрипанном Мондео, и ясен хуй, что пойдет сдавать с потрохами отцу.
Трэйси бы заигрывала и лебезила перед ним, будь ей на крайняк двадцать, но ей тридцать два — поздновато начинать для тетки, которая почти облевала его салон сзади, трижды успела послать его нахуй, просила отдать лучше в больничку, чем на руки к папочке, но ни черта. Она бы даже его похвалила, когда-нибудь, где-нибудь, вот только он не заслужил.
Пожалуй.
Хер его знает (Трэйси же точно не).

Она вздрагивает с каждым более громким звуком, чем был предыдущий. Пальцы трясутся, и трясучка проходит по всему ее телу. Вся эта херня с — прийти в себя, после того, как с тебя слезли и сделай вид, что все заебись, была далеко не в первый раз, но сейчас от чего-то становится еще тошнее, чем раньше. Трэйси с трудом сдерживает рвотные позывы, прикрывает себе рот, чтобы сдержаться, потому что оплачивать здесь уборную ей хочется еще меньше, но, кажется, остановить их пиздецки для неё сложно. От чего тянет сейчас блевать именно — мерзости или намешанного в организме коктейлея — глубоко не ебет. Только страдает, облокотившись руками на замызганные хуй пойми чем перила. Кривит рот на пару секунд, но после — так же забивает.
Она представляет папочкино лицо:
Беллатрикс Монтэнэгро, как ты могла себе такое позволить!
Сколько это будет продолжаться? Ты никогда не планируешь вырасти?
Ты заставила меня краснеть перед таким уважаемым человеком! Неужели ты думаешь, что будешь нужна кому-то еще?

Она хочет ему сказать, что ей похуй, насколько сильно пострадает его или ее репутация, потому что своей репутации у нее и нет; что она уже наигралась в хорошую дочку, и ей этого было достаточно, а еще как ужасно желается обняться с белым (очень-очень чистым) бочком унитаза так же сильно от Верхнего Ист-Сайда, как и от Бронкса.
А еще, как же ей глубоко похер, насколько кому она окажется нужной, и кто может в ней заинтересоваться, потому что пока эти бедра все еще влезают в рамку 'сто', а кремики сглаживают все появляющиеся — она обязательно себе кого-нибудь найдет. Кошек никто не отменял, хуле. А найти их будет даже проще, чем очередных мужиков.

Вышедший из-за двери посмотрите-какой-я-молодец-Кан (на дуде игрец и вообще лучше бы отвез в Амстердам) за локоть ясно дает понять, что бежать нет смысла. Я в ебаном курсе почти срывается с языка, но застревает где-то на кончике вместе с последней испитой бутылкой пива явно не лучшей марки, к которой привык ее организм.
— Ну и что теперь? — на самом деле, всё 'теперь' остается более, чем известным: Кан садит ее в свой любимый Мондео (самые серьезные его отношения за всю эту жизнь, Трэйси готова поклясться), игнорирует все попытки его поддеть, плюет на то, что она молит на заднем сиденье отвести ее в место посимпатичнее и приятнее, и выбрасывает прямо на пороге дома, где ее строгий папаня воззирает сверху, чтобы передать ему этот желанный конверт.

— Все еще не понимаю, что ты нашел в этой тачке, — она кряхтя влезает назад, планируя расположиться горизонтально, стягивает с себя туфли и закрывает руками лицо, — хотя у тебя все со вкусом хуево, чему я удивляюсь.

Джердан шмыгает, мысленно шлет Монтэнгро в путешествие до точки назначения поинтереснее, чем должна быть (она так предпочитает думать) и не реагирует ни на единое ее слово. Оказываться тут раз за разом — уже одна из ее главных привычек. Трэйси Монтэнэгро проебывается, а потом терпеливо ожидает, когда появится строгий поц в кожаной куртке и больно потащит ее до тачки, чтобы вернуть назад.

— Может, мне просто не хватает внимания, и я не могу найти способа повеселее? — не бросая взгляда в его сторону, она продолжает пялиться в крышу автомобиля, — может, лучше рванем в Амстердам?
Трэйси резко подскакивает на месте, оказываясь позади Кана, облокачивается на сиденье и просовывает голову рядом с ним, — кам он, моих чеков явно хватит на какую-нибудь поездку, но если ты копишь, — разводит в сторону ладони, — я сама все оплачу.
Он нихуя не согласится, да и кто согласится?
'Добрый день, меня зовут Джердан Кан и я ебал играть в Дашу-путешественницу c теткой за тридцать'.
Но это было бы так весело, а я ей так не хотелось домой, что на уме только один вопрос — why not?
— Хоть бы сиденье у Мондео уже обновил, блин.
Не обновит. И никуда не поедет. И в очередной раз с потрохами сдаст.
Вот и иди нахуй, Кан.

— Я дам тебе сотку, если скажешь хоть одно ебаное слово, — бросает Трэйси, провожая мутным взглядом сменяющиеся картинки. И то ли Джердан Кан полный придурок, который жопой антилопы способен создавать деньги, а потому ему не нужны новые, то ли полнейший придурок потому, что не предает свои принципы. Она, конечно, где-то его за это и уважала (все может быть), но сейчас — злилась. Кому нахуй сдались эти принципы, кроме него?
(Дорожить чем-то больше, чем другими — давно не про неё)

Трэйси думает, что ей похуй на то, сколько денег отвалит ему отец, потому что она все равно не вернется домой. И что потом с ним сделают — тоже. Их хуй знает какая встреча окончится так же, как все предыдущие: 'получите — распишитесь — ваша посылочка доставлена по месту требования. Осторожно, хрупкое! Осторожно, может вас облевать!', а потом она соберет свои части себя и свалит в ебеня подальше, так далеко, что Кану придется развернуться и пытаться выследить ее заново.
Ну или привет белым стенам, в которых последних раз она оказывалась три года назад, когда обдолбалась и чуть не словила передоз. Все, что у нее до сих пор осталось с того момента в воспоминаниях — собственное испуганное лицо.

Где-то на пятнадцатой минуте пребывания в тачке и тридцать четвертой царапине, ее вырубает.
Трэйси молчит, и молчание — от нее тем более — дороже, чем золото.

Когда она просыпается, то первым делом мечтает оказаться снова вырубленной, ну или по крайней мере, хотя бы мертвой. Все ее тело отказывается подчиняться и двигаться нормально, веки разлепляются через слишком большие старания. Её руки отчаянно пытаются нащупать рядом таблетку или воду, или бутылочку чего покрепче, чтобы исправить ситуацию, но все, что они находят — это непонятная круглая херня, слишком напоминающая ведро.
— Бляяять, — Монтэнэгро зажмуривается, пытаясь понять, что за хуйня происходит и искренне надеясь, что пребывает где-то подальше от очередной новомодной клиники, гарантирующей вашим нерадивым деткам очищение и спасение от всего дерьма этого мира. В её сознании мелькают последние картинки: обдолбанный ебучий Томми, пытающийся выебать ее своим вялым достоинством, ворвавшийся местный инспектор Гаджет, который готов был ее саму ебнуть не меньше, заднее сиденье Мондео и молчанка, которая могла бы длиться годами, если бы она не заснула. И все.
И когда она наконец умудряется открыть глаза, ничего из окружающего её не кажется ей знакомым.

Трэйси медленно приподнимается, издавая мычащие звуки от того, как бьется на куски все ее сознание и какие пляски готов выплясывать желудок, если она посмеет сделать хоть одно движение резче, чем обычно. Приподнимается, буквально по сантиметрам, чтобы не раззадорить остатки вчерашнего, далеко не самого лучшего в ее жизни вечера, потому что клиникой эта квартира явно не была, ни на одно из ее привычных мест обитания тоже не походила, и, уж тем более, особняк Монтэнэгро даже близко тут не стоял.
И прикрывая рот рукой, она умудряется сесть, оценить ведро, стоящее рядом, накинутый плед, который скидывает с себя, потому что ей жарко, и полупустую комнату, заставленную коробками и частью домашнего обихода, который нормальные люди назвали бы мебелью. Но Кан, на минуточку просим вспомнить, совсем не нормальный, а потому у него это все ненужная утварь, прикасаться к которой он явно не планировал ни сейчас, ни потом.

— Да не может быть, — все, на что у нее хватает сил, прежде чем резко потянуться к ведру и начать откашливаться. Гребаные таблетки.
(Гребаные не таблетки, а только ты, Трэйс)

Она пытается судорожно понять, насколько нынешний сценарий разбивался по сравнению с тем, что обычно ее встречало: ее хватают за шкирку, за эту шкирку бросают на порожек отцу в ноги, прощаются. Иногда не прощаются. Только посматривают так снисходительно-насмешливо, мол, ну и дура же ты конченая, Монтэнэгро, ну что за пиздец.
А теперь ей нужно понять, как вообще это могло произойти, учитывая тот факт, что мы говорим об ебаном Кане, а не о каком-то другом более приятном для встречи человеке.
Не то, чтобы он был прям таким редкостным говном, скорее слишком разное восприятие мира, слишком разные принципы, ну и давайте честно — в его глазах Трэйси выступала как удивительно непонимающая избалованная туповатая дрянь, а он для нее был очередным выбледком неблагополучного района и херово сложившихся жизненных обстоятельств.
Никого из них не интересовало, что там лежит у другого за душой: все эти ебливые космосы, лабиринты, кубики-рубики и прочая херня, которая скрашивает внутренний мир человека, если он у него есть.

Трэйси откашливается. Откашливается, материт все сущее, осматривается вокруг.

Все выглядело пустым. И брошенным. И до пиздецевого одиноким.
У нее мелькает: ему так не тошно? Мелькает: у него никого нет? Мелькает: потому что ему никто никогда и не нужен?
Мысли мелькают, как заведенные, сменяют одна другую, а она остается сидеть на диване, спустив ноги на прохладный пол. Ни тапочек, ни ковра, ни ламината. Монтэнэгро не бывала в таких квартирах.
Да, обшарпанные старые стены ее встречали; Встречали и грязные, гнусные, с подлыми людьми внутри, но всегда они были громкими, яркими и кричащими. Всегда с флуоресцентными красками. Всю гниль замечаешь лишь потом, когда утренний свет открывают настоящую суть вещей, и в ночи уже никому не спрятаться и не скрыться. (Особенно ей)

Она встает с дивана, пошатываясь, хватается одной рукой за голову, второй пытается удержать равновесие. Голосок уговаривает желудок сдержаться хотя бы до того, как она дойдет своими кривыми ногами до ванны. Но где-то по пути вглубь этого помещения, она останавливается напротив комнаты, в которой один матрас.
Кан развалился на нем, упорно набивает что-то на клавиатуре, а все, что видит Трэйси — пустые стены, пустой пол, пустое всё.
И при этом, что-то подсказывает ей, что это не из-за отсутствия денег или плохой жизни — это лишний повод не привязываться к месту и нежелание располагаться где-либо. Типа, нахуй оно мне надо?
Монтэнэгро может поклясться: она даже слышит, как Джердан это сейчас говорит. Но его губы не двигаются, глаза сфокусированы исключительно на мониторе, а она, помимо желания, извергнуть содержимое желудка, испытывает еще одно — оказаться под теплой водой и в свежей одежде.
Жалко у него нет стиральной машинки (она готова поспорить, что если ему что-то нужно постирать, он направляется в прачечную) или же подружки, чей шмот можно было бы позаимствовать.
— У тебя есть халат? Сменное полотенце? Старая футболка? — никакого "спасибо" или же "а какого хуя", — Мне нужно в душ, а то скоро буду блевать от того, как сама выгляжу, — ей бы в пору ляпнуть про то, что дом — пиздец, и это выглядит как-то совсем грустно, но.
Но Трэйси, может быть, и ебанутая, но тут прикусывает язык.

Ее фигура скрывается в ванной, хватает пальцами полотенце, лежащее рядом на полке (вау, у него есть полки), — не нужно, я нашла, — бросает через спину, закрывает за собой дверь. Когда желудок окончательно опорожняется, ей остается лишь благодарить бога (ало, красавчик, ты там реально существуешь?), что унитаз находится в этой же комнате и она успевает до него добраться.
Трэйси делает максимальный напор воды, думая о том, что вернет деньги за счет, когда тот придет, а сама сквозь слезы пытается отмыть волосы от остатков дерьмовой вечеринки. Видеть грязь, стекающую с себя, становится еще более тошно. Очередной комок в горле она проглатывает обратно.
Отмывать ванную Кана ко всему прочему она точно не вывезет. Ее стошнит еще где-то раз сто.

Ей понадобится семнадцать минут, чтобы оттереть себя до жесткого скрипа. Столько же нужно было, когда она убегала в душ, после каждого коннекта с Маркусом. Столько же ей нужно, когда она просто решает освежиться, потому что привычка доводить все до четких минут въелась куда-то под корку мозга, и уже ее оттуда не вытащить.
Она выглядит в зеркале побитой собакой, девочкой из Бронкса, дешевой проституткой, но уж явно не мисс-я-охуенный-галлерист-самая-видная-баба-на-этом-селе. Нихуя не видна и нихуя не охуенная. Скорее даже пустая.
(Может быть, она даже подходила шикарным апартаментам Кана по настроению? может быть, она даже сюда вписывалась?)

— Вижу, над твоей квартирой работал самый фешенебальный дизайнер Нью-Йорка, — пожалуй, даже дерьмо Трэйс ляпает с любовью.