я верила в тех людей, в которых не стоило. это самые важная вещь, которую вам следует знать обо мне.
[float=left]
[/float]
мы родились [мы: обширная чертова семейка] в нэшвилле, и история началась с брака двух не самых лучших людей. они бухали оба напропалую, занимались сексом везде, где выходило, не чурались наркотиками или чем похуже еще. и им было глубоко наплевать, когда на свет появился сын.
не я.
я последняя ветвь в этой семье.
нас было четверо: брат и три сестры, и я оказалась самой младшей из них. самой бесполезной, никчемной и тупой. с трудом вырвавшейся из этой повседневной жизни. они поразъехались, оставив меня одну, но об этом попозже. я сбилась с пути.
когда они пили сутками напролет и уходили, закрыв за собой дверь, то есть отрезав для меня все способы выбраться из этой квартиры, я включала на максимум музыкальный центр и пела все, что играло на радио. я надрывала голос, чтобы соседи начали судорожно биться в двери, и в итоге плакала так, чтобы никто не мог услышать.
они [брат и сестры] все уехали. каждый из них. по одному выбирались отсюда, и в итоге никто мне так и не перезвонил.
а я как дура, как хатико из одноименного фильма, продолжала их ждать.
ждать.
за закрытой от всех остальных дверью.
мне никогда не уступали. и я с трудом могу припомнить пару хороших времен. отец с матерью постоянно пили, порой хватали меня за руки и наливали мне по стаканчику. — тебе понравится, — они приговаривали снова и снова, а я испытывала лишь желание выблевать всё, включая их прикосновения к своему телу, и убежать. мы все хотели убежать, а потому мне не в чем никого из них винить, но, как вы можете заметить, я все равно это делаю.
я просто хотела, чтобы они были трезвыми, хоть иногда.
я просто верила в них. они того не стоили.
были редкие моменты. те самые, когда келли и нора хватали меня на руки и уносили подальше отсюда. мы могли часами гулять по нэшвиллу и представлять, как все самые богатые здания этого города принадлежат нам. нора хотела себе отель или гостиницу, келли — мечтала о небе, а я думала лишь о том, как собрать воедино все разбитые части, чтобы мы снова все были вместе. не погрязшими и не нуждающимися ни в чем.
их мечты исполнились. моя — нет.
потому что мечтать нужно было том, что живо, а не умерло много веков назад.
мы учились все в одной школе, слава богу, хоть не элитной. и таких же, как мы детей, желавших достичь как можно большего и готовых пойти на крайние меры — была уйма. они учились воровать, бить и отнимать то, что им хотелось получить. я лишь смотрела, впитывая в себе их махинации.
мы были мошенниками [не я и мои сестры, а я и все те дети, что были вокруг меня], но моя позиция заключалась в том, чтобы придумать план. реализовывать его шла не я.
хотя ладно, чего уже сейчас скрывать, мои пальцы не только дрожали, но и ловко хватали вещи, которые я решала украсть.
у нас с сестрами было негласное правило [с двенадцати лет, когда норе было уже шестнадцать, а келли четырнадцать] не предавать друг друга, но я стала ощущать, что мы идем совсем иными дорогами. мне не хотелось связываться с мужчинами и при этом я видела, как легко потерять все то, к чему долго шел.
девочки не хотели жить в нашей семье, пока я упорно пыталась собрать нас вместе. и до меня неприятно доходила колючая мысль, что чужие люди могли оказаться им ближе, чем мы. «мы» — на тот момент это были я и родители. точнее, я, родители и их дорогая бутылка, ведь они всегда могли найти на нее деньги.
не на оплату квартиры, не на оплату счетов, я не говорю про то, что я донашивала вещи за остальными и в глаза не видела ничего нового, кроме крайне редких случаев, чаще всего оканчивающихся тем, что в итоге обновки оказывались проданными кому-нибудь еще.
на алкоголь, сигареты и закуски у них оказывались средства каждый раз.
это была вторая колючая мысль за мои двенадцать лет жизни — для родителей выпивка будет дороже, чем я.
вы знаете, к чему приводит вечная потребность в вещах? к тому, что в итоге ты хочешь забрать их у других. я говорила об этом выше, повторяю и сейчас: в моем классе было слишком много таки же нуждающихся детей, как и я.
и в моем классе оказались те, кто не боялся быть пойманным. или наказанным. или запертым на чердаке.
мы были слишком отчаянными, острыми и дерзкими, а потому шли под девизом "только вперед", и неважно, что "вперед" — было совсем не законным.
мы воровали вещи то из магазинов, то из сумок других людей, а потом, счастливые и празднующие свою победу, делили выигрыш на равные пять частей.
никто не знал, что мы делаем.
и даже сестры не заметили, как изменилось качество приобретаемых мною вещей.
я плохо училась. слишком лень было тратить свое время на зубрежку и понимание ненужных предметов. пытаюсь сейчас вспомнить, была ли я хороша хоть в чем-нибудь, кроме вдалбливания в чужие головы того, что хотелось мне — не могу даже сказать. я с трудом вытягивала на тройки и шаткие четверки физику, алгебру, химию. биология была интересной до поры до времени, но тоже мне надоела. английский — зануден, современная проза — того больше.
я любила физкультуру, не смотря на то, что была хиленькой и хрупкой [зато при этом пластичной и гибкой. обо мне говорили, что я способна извиваться прямо точь-в-точь как змея]. и мне нравились занятия в компьютерном классе — с техникой, слава богу, я всегда хорошо справлялась. на этом, пожалуй, и все.
в школе не было ничего стоящего [кроме той самой компании, сейчас из которых лишь трое ходят по этой земле] или что заставило бы меня захотеть снова в нее вернуться.
меня называли шлюхой, высокомерной и кобылой, способной лягнуть в челюсть. я не спорила. била же ведь и правда совсем неплохо, даже будучи метр пятьдесят семь. ну а с понятиями чести и верности я и правда не заморачивалась никогда.
