оhh father tell me, we get what we deserve

оhh we get what we deserve
[indent] Пальцами впиваюсь в бортик ванной и смотрю на трещины на потолке. Я отдаю за аренду этой несчастной квартиры столько, сколько не стал бы платить никто, только потому, что она находится в одном здании с самым фешенебальным рестораном орландо.
Я спускаюсь туда каждый вечер, вся напомаженная и, как кажется другим, статная, готовая ловить восхищенные взгляды и улыбаясь одними уголками губ. Иногда меня тошнит от того, что я это делаю, но в другое время я просто позволяю себе расслабиться и веселиться.
Мне нравится быть невозмутимой, слегка глупой и легкомысленной. Тем более, разве не этого всегда и хотел отец?
Они всегда думали, да не только они, но и я сама, что быть его дочерью — это высшая награда, которая может быть; что мы должны потакать каждому его капризу и прислушиваться к каждому слову, что он говорит. Я делала это. Я натягивала на себя чулки в сеточку и короткие кожаные юбки, что носили раньше только потаскухи, когда мне было четырнадцать, потому что этого не хотел; я разговаривала с мужчинами за сорок пять и позволяла иногда им прикасаться к своему лицу, потому что этого он хотел. Я позволяла, позволяла, позволяла, пока не поняла, что это может зайти слишком далеко.
Он мне этого не простил.
Он не позволил мне даже один раз сказать ему "нет", и выбросил меня из своей жизни, сказав напоследок, что я всего лишь напросто мышь. Мышь.
Серая, жалкая, никчемная мышь.
Ты нихуя не калифорния, детка, ты никто.
И вместо того, чтобы стать ветеринаром, или следователем, или издателем, или хоть кем-нибудь более или менее нормальным человеком, я вознамерилась стать гребаной калифорнией, которую он никогда во мне не видел.
Только недавно до меня дошло, что необязательно тогда спать с женатыми мужчинами. Можно быть актрисой.
И получать деньги.
Настоящие деньги, а не подарки в виде сумок эрме, туфель ив сен лоран или платья от шервино стрит.
[indent] Я вижу его первый раз, когда пролистываю ленту инстаграмма, и там высвечивается лицо отца на половину экрана, за его спиной — он. Девушки в комментариях ниже активно начинают обсуждать недавний тандем какого-то пиар-менеджера и известного голливудского режиссера, удивляясь, как можно было взять незнакомого человека в свою команду, обладая такими ресурсами и деньгами.
Но в отличие от них я знаю, что отца берет совсем не значение имени, точнее, и оно тоже, но не является столь важным качеством, как другое: драйв. Мой гребаный уже подохший старик, и пусть земля этой твари все равно будет пухом, предпочитал видеть неиссякаемый источник энергии в людях, и чем темнее эта энергия в них была, грязнее, развратнее и сложнее, тем больше он ловил кайф.
Отец был конченным наркоманом во всех своих проявлениях.
Я же таковой не была.
[indent] Приходится вылезти из ванной, потому что воздух в легких кончается, а в висках начинаются эхом отдаваться волны. Я цепляюсь острыми ногтями за бортики, почти подскальзываюсь, но резко подаюсь вперед. Все в каком-то дерьме, я молодец, что проебала все, что у меня было и насовершала кучу неправильных выборов, а потому медленно выползаю из комнаты, волоча себя в спальню, оставляя босыми ногами за собой дорожку из мокрых следов.
[indent] Не знаю, с каких пор я стала сильнее и все больше хотеть стать кем-то из его стези. Может, видя, что Логан добился чего-то на гребаном поприще голливуда, или задолбавшись снова и снова занимать деньги. У меня была его фамилия и его черты лица, а еще, он недовольно признавался в этом, резко обхватывая своими пальцами мой подбородок, - жалкий гонор. Мне удавалось облопошить тех, кого было, как всем казалось, невозможно, и вместо того, чтобы быть честным человеком, если актерство можно таковым считать, я отдала предпочтению почти эскорту.
Любовница женатого мужчины.
Вау, какая я молодец.
[indent] Второй раз я увидела его лицо, когда перелистывала каналы на телевизоре. Он мелькнул перед глазами в черном костюме, и я, сначала переключившая на какой-то концерт далее, вдруг вернулась обратно. Это был он на похоронах Дилана Берберри. И его глаза были ровно такими, какие всегда хотел бы видеть у своих детей отец - холодными и прямыми. Я никогда не любила подобные, потому что всегда боялась их.
Но он стоял, внимательно слушая все эти речи, стоял перед огромной толпой поклонников позади, стоял через четыре человека от Логана, и мне стало на секунду дико любопытно - отец успел и его наебать, вдруг не выдав последние деньги? Или все наследство предпочел передать в руки не двадцати пяти детей по всему белому свету, а в одни, что помогали ему в последнем пути? Впрочем, он не был похож на того, кто как-либо умел помочь.
Скорее убить.
Хотя хрен знает, для каких целей по правде его и выбрал гребанный старый урод.
[indent]Но сейчас я завязываю ленту на голове, образуя своеобразный ободок, натягиваю каблуки, короткое платье, хватаю сверху косуху, потому что там может быть холодно, и принимаю глупое очередное решение ехать. Я хочу все изменить, или частично изменить, черт побери.
Мне слишком непривычно ютиться в маленькой комнатушке, променивать chanel на zara или h&m, передвигаться на отвратном метро, даже не на такси, а я уже не говорю о собственном мерседесе с желательно откидывающимся верхом. Я слишком долго росла в роскоши, чтобы сейчас соглашаться на меньшее.
А еще мне надоело быть должной, или слишком смешной, пусть даже я и являюсь точь-в-точь таковой.
Я просто хочу вырваться.
И забить. На всех с высокой колокольни забить.
[indent] Сначала я ищу его офис, бегая с этажа на этаж. Потом, наконец, встречаю кого-то, уже почти отчаявшаяся и злая как собака, а мне говорят, что мы только что разминулись. Отлично. Сука. Я напоминаю себе девушку, что упустила что-то важное буквально прямо из под собственного носа и не могла с этим смириться.
А я и не могла.
Но курить захотелось резко и ужасно сильно.
И, что самое забавное, увидеть его за поворотом, в конце переулка — явно не то, что я бы могла ожидать. Но приятно, а значит - судьба меня любит, пусть и предпочитает скорее ебать.
[indent]Его фигуру не слишком сложно отличить, если знать, как она выглядит. Стук каблуков отдается по переулку, я даже начинаю думать, что стоило надеть балетки или что попроще. Но первое впечатление — важнейшее из всех, и я хочу быть и сегодня утонченной. Я хочу, чтобы он увидел, чья я дочь, стоит мне только приблизиться. По крайней мере, раньше мне это всегда удавалось отлично.
Подхожу, достаю сигарету, прошу прикурить, кивая головой в сторону зажигалки в его руках.
Я гребаная Берберри, мне положено быть пафосной, а ему явно не положено иметь такие холодные глаза.
[indent]  — Тебя зовут Даллас, да? — я не люблю это имя, как и человека, что когда-то знала, по всей видимости, этот был не лучше его, но ретироваться уже слегка поздно, поэтому никакого страха, блять. Никакого. Вблизи он выглядит лучше, чем на фотографиях или видеозаписях - больше, сильнее, мощнее. Я бы сказала страшнее, потому что жевалки играли на его лице. В нем было что-то отцовое, наверное, даже больше, чем могло быть во мне, — Я Сэм, и, скорее всего, старик говорил обо мне.
Я не называю его по имени и никогда не говорю в его адрес "пап", потому что он не был для меня ни тем, ни другим. Вечно молодящийся, слишком громко смеющийся, способный прижать к стене и заставить панически бояться открыть глаза - он был змеем, животным и почти зверем, если хотел добиться своей цели, а я слишком трусила, чтобы давать отпор.
Он не был мне ни папочкой, ни другом, ни тем, на кого я могла положиться.
Он был моим самым большим страхом, а еще неразделенной любовью. Наверное, страсть к запретным мужчинам у меня появилась из-за него.
— Будь моим менеджером, — опираюсь на стену рядом с ним, немного вытягиваю вперед ноги. Я смотрю на него искоса, пытаясь понять настроение и его мысли, но нихрена не могу. Как будто напротив меня такая же стена, что и за спиной, — Я хороша.
Слышишь, Даллас? Я хороша.

Еще только заслышав привычный звук цокающих каблуков, который эхом отражался от стен, я почувствовал беду. Накрывающий, резкий, он находил центром меня, не обещая ничего хорошего. Я бы сказал, что так являются демоны в юбках, однако ту, с которой мне предстояло познакомиться, вряд ли можно было назвать порождением ада. Впрочем, с этим можно было бы поспорить, сказал я себе потом, стоило мне узнать ее поближе. Приковывающая к себе с первого взгляда, с легкой ноткой надменности, которая однажды одержит над ней верх, ко мне двигалось милейшее создание, в глазах которой читалась плохо скрытая мольба о помощи. Гордая осанка и уверенная походка говорили о сильном характере, однако слишком явное изучение меня мешало ей поддерживать некогда реальный образ. Я знал эту историю хорошей девочки, которая не захотела играть по правилам грязного экранного мира, наивно полагая, что там, за стенами дорогой жизни, лучше. Привыкшая к напускному блеску, к беззаботному существованию, но испытывающая отторжение от излюбленных соблазнов своего папаши. Обосралась, милая? Это первое, что мне хотелось у нее спросить, стоило ей поравняться со мной, но я молча наблюдал за спектаклем, разворачивающимся передо мной.
Я представил лицо Дилана, стоило ей попросить у меня зажигалку. Заблудшая овечка вернулась, – восторжествовал бы он, утверждая, что знал заранее исход ее вольного решения. Он бы не упустил случая и обязательно бы вылил на нее все дерьмо, которого она может быть и не заслуживала. Старый хрен вряд бы принял ее сразу и, вероятно, заставил бы пройти ее через свои собственные круги ада. Отпускавший едкие комментарии, молодящийся старший Берберри не был приятным человеком и относился к людям так, словно они не значили для общества ничего, но забавен был даже другой факт – его близкие тоже не удостаивались чести его неземного расположения. Он давал, но требовал и получал в два раза больше, и вопрос был только в том, как много унаследовала эта милая девочка напротив от золотого папочки. Подкуривая ей сигарету, я невольно старался найти общие черты как-там-ее-звали с Диланом для начала хотя бы во внешности. Они были похожи, вот только в чем именно я так и не смог понять. Может это было во взгляде, а может дело в ее мимике или жестах, но даже не видь я ранее ее фотографий, я бы обязательно ее узнал. Я провел столько бессонных ночей и нереально ебанутых дней рядом с ее папашей, что мне казалось, будто он – это я. Я знал его привычки, мог предугадать реакцию, говорить его словами и уже наизусть выучил каждую важную для него мелочь. Мне все еще мерещилась его тень рядом, и я постоянно ждал, что вот-вот его иссушенная от наркоты фигура выплывет из-за угла. И типа: «че приуныл, не расслабляйся». Собственно, почти так и произошло, вот только ко мне пожаловала маленькая присоска, которая, не сомневаюсь, была не лучше оригинала. Проклятие или везение? Я пока не понял, но сам Дилан стал для меня джекпотом, и за это я никогда не перестану его благодарить.
Разгадать явление мисс «Я сама разберусь со своей жизнью» было несложно, хотя бы потому, что делать в моем офисе ей было нечего. Ей определенно нужен был я, а взгляд, который то и дело стыдливо соскальзывал с меня, выдавал ее с потрохами. Единственное, о чем я еще не догадывался, так это о том, чего конкретно она хотела от меня. Но завязка, как правило, была самой интересной, поэтому я тупо мучился в домыслах и ждал продолжения только что начавшейся истории. Почему-то сомнений в том, что наше знакомство затянется, у меня не было. Возможно я сам был слишком заинтересован, хоть и не пожалел для нее тонну безразличия, которое прилипло к моей роже чуть ли не с рождения.
Мое имя звучит как никогда миленько, когда его произносит она. Весьма привлекательно, я бы сказал, она это делает, может быть я даже пригласил бы ее прокатиться до Далласа, но это чревато проблемами, о которых я в ближайшем будущем помечтаю и не захочу. Знаете это чувство, когда тебе уже все очень даже интересненько, но ты упорно делаешь вид, что тебе насрать. Сознанием понимаешь, что не стоит, а другая часть тебя кричит, что  будет круто. Будет круто, несомненно, моя интуиция никогда меня не подводила.
– Предположим. Предположим, меня зовут Даллас, предположим, я был менеджером ее папаши, предположим, я уже минуту пытаюсь вспомнить ее имя, но никак не могу. Спасибо, что освежила мою память, Сэм. – Скорее всего говорил, – пожав плечами, еле сдержался от усмешки я. Мне никак не хотелось задеть ее чувства, но какая-то доля иронии все же промелькнула на моем лице. Наверное, в этом был весь я, и ей только предстояло познакомиться с тем, с кем она, предполагаю, никогда бы не захотела связываться. Девочки ранимые, как бы они хорошо не претворялись, и хоть и Дилан был способен воспитать чудовище, я все же сомневался в том, что у него это вышло. Скорее он просто ее забил, это было больше в его духе, а противостоять ему было достаточно сложно. Гены, конечно, не просрешь, но дорасти до самого Берберри было действительно почти невозможно. Пожалуй, поблагодарю как-нибудь всевышнего за то, что мои предки оказались лишь надменными козлами. – Рад встрече, – не спеша исправился я, выдыхая лениво табачный дым. Окей, что дальше?
Возможно, я бы поперхнулся, не будь готовым ко всему. Этот мир научил меня ничему не удивляться, что уж говорить, если родная сестра выставила меня перед семьей конченным наркоманом. Безусловно, опираться было на что, я до сих пор увлекаюсь, но можно ли назвать травку или таблетку охуительных впечатлений тяжелой наркоманией? Здесь мы с Диланом сходились во мнениях, поэтому закинуться или вдохнуть белую дорожку счастья перед выходом в люди стало для нас нормой. Да и общество, в котором мы жили, было под стать нам, так что сомневаюсь, что он или я могли бы быть блюстителями нравов. В отличии от Сэм, да, детка? Отлично помню гиенский ржач Дилана, который с явной издевкой высмеивал так называемую целомудренность своей дочери. Дура, настоявшая на своих предубеждениях. И самое смешное, что она теперь стоит передо мной и пытается вернуться в тот самый отвергнутый собой же мир.
Моя бровь невольно приподнялась от заявления этой самоуверенной девчонки, которая, кажется, вовсе не понимала, что творит. Не до конца осознавала, что самовольно разрушает свой правильный образ, былое кредо, так сказать. Действительно, я еле сдержался, чтобы не прикрыть лицо рукой, дабы показать ей, насколько это смешно. И да, она и правда хороша, раз не стесняется в самоопределении. – И в чем же? – поинтересовался я, искренне желая услышать ответ. Я даже сделал шаг вперед, чтобы повнимательнее рассмотреть ее самодовольную моську. Хороша. – Расскажи мне, чем ты лучше других, – блуждая взглядом по ней, продолжал я, – что в тебе такого, кроме громкой фамилии. Пальцы, вдруг аккуратно коснувшееся ее лица, мягко обхватили ее подбородок – чтобы рассмотреть хорошую со всех сторон. – О, я вижу в чем ты хороша, но не хочу быть грубым, вдруг расплачешься. Лучше иди домой и продолжай смотреть мультики. Тяжелый вздох, а рука падает вниз, стоит Сэм одернуть меня. – В общем, предложение очень заманчиво, но нет.

Что не стоит связываться с дерьмовыми людьми, я должна была понять сразу после знакомства с отцом. Во-первых, они не сулят ничего хорошего — ты только больше погрязаешь с ними в дерьме (конечно же, их), во-вторых, ты к ним привязываешься, а это и того хуже. Оно заканчивается твоими истериками, болью где-то в груди и еще кучей отвратительно-жалких последствий, от которых сама бы могла себя уберечь.
Мне стоило развернуться, кивнуть и исчезнуть с его радаров, даже не думая снова появляться, как только он сказал мне об этом, но это я знаю сейчас. Тогда же мне все казалось абсолютно правильным и другим.

Тогда же я стою спокойно, расслабленно и надменно, понемногу выдыхая табачный дым и не сводя своего почти кошачьего взгляда. Мне нужно внушить ему то, что я его не боюсь (я боюсь), что я та самая Берберри, как и отец (это и близко не так), и что в этом мире все находится у моих ног (я стоптала все свои каблуки). На его лице находится столько равнодушия, что впору снимать его нежно скальпелем, но оно отчего-то кажется мне настоящим и по-скотски живым. Я ненавижу подобные сцены и еще больше презираю таких мужчин.
У тебя будут проблемы — неоновым светится мысль в моей голове, будто бордово-красный warning на всю ширину, но меня оно слишком мало волнует. Он - нет.
Даллас Брэдшоу сумел меня взволновать. Кажется, я проебалась опять.

У меня поднимаются брови вслед за его словами. Предположим, ха, вы это слышали? Мне хочется стать выше и больше, так аккуратненько пихнуть его вбок, чтобы сбить весь этот пафос с него, но он работал слишком долго с моим отцом, а значит, что научился и этому у него. Мы все учились быть последними тварями у жалкого местного сатаны, сомневаюсь, что Даллас не набрался всякого говна, как и мы.
Пытаюсь не потеряться и не смутиться. Напротив меня стоит неразгаданное существо, и на изучение его уйдет явно не один день. Я чувствую, что убью на это в конец свои нервы, но почему-то этого еще больше начинаю хотеть. Не стоит мне бросать вызовы — я каждый раз их беру. Я же дура, ну, пора бы всем запомнить и намотать на ус.

Когда он приближается, ровно в эту секунду в моей голове ярко идет параллель с лавиной или же стихийным бедствием, готовым меня сокрушить. Будь он цунами, я бы была несчастным маленьким японским городком у берега моря, от которого ничего бы более после этой встречи и не осталось. Мне стоило знать. Господи, я каждый раз думаю, как же мне стоило знать, на какой пиздец мы оба с ним согласились, связавшись друг с другом, но я отчаянно сильно хотела доказать всем и каждому, что чего-то могу. И не только спать с мужчинами, делая вид, будто бы их берегу.
— Догадайся сам, — я улыбаюсь ему дерзко и хамски, в ответ на его же слова, слегка отодвигаясь назад, но это не помогает. — Фамилия — самое меньшее, что у меня есть, — у него цепкие пальцы (я от таких уже и отвыкла), и мне не вырваться, даже захоти я.
Даже если бы я захотела, не пожелай этого сам мудачина Даллас, я бы выбраться не смогла.
Это важный момент, его стоит запомнить: после не раз еще произойдет то же самое у нас.
Фыркаю от его фраз, закатываю свои глаза, изучаю пристально взглядом, будто бы мысленно ставлю ему оценки. Восемь из десяти? Семь с половиной? Девять? Девять и три. Мужчина напротив меня — точно девять и три.

Не то, чтобы его слова меня задевают — вообще наплевать. Я слышала подобное около ста раз минимум в месяц, то от жен, то от девушек, то от детей. Они все хотели меня принизить и сделать кем-то, кто волочится следом за ними по земле, но мне было настолько все равно, что в итоге они уходили.
Мне не нужны были ни их мужья, ни отцы — я просто весело проводила время, параллельно получая дорогие подарки. И пусть даже он мог бы быть прав, укола совести или возмущения я не чувствую потому, что я и правда в этом была хороша — мужчины меня любили. Этот тоже будет. Я знаю.
(Мы еще пожалеем об этом. Ох, как же мы пожалеем об этом.)

— Говори прямо, — хмыкаю и вожу плечом, дергаясь назад от него. Слишком долгий коннект, от которого мне становится не по себе, но этот тон — ехидный и безразличный, холодный и не заинтересованный во мне, заставляет захотеть сделать так, чтобы он передумал. Пожалел. И стереть самодовольство с физиономии надолго и напрочь. Я не нуждаюсь в нем — мне повезло сорвать контракт с netflix, но я его хочу. Это уже другое. Любопытно, отец тоже так о нем думал?  — Я не ханжа, до слез вряд ли ты меня доведешь, — и делаю шаг вперед, мне нельзя показывать, что страшно, потому что он как идеально натренированный пес — вгрызется своими клыками по самые гланды, — но всегда можешь попробовать.
Я тушу сигарету о стену, бросаю на землю бычок и давлю ее носком туфель от jimmy choo. В моей голове мелькает дурная мысль, совсем скверная и далеко не та, что должна принадлежать порядочной девушке, но мне уже давно не шестнацать лет, и отец должен был обновить информацию о моем статусе кво. Нет? Отлично, значит Брэдшоу Даллас будет совсем не в курсе. И в ответ на его выходку с моим подбородком, я отвечаю своей — хватаю за воротник и тяну на себя. Так, чтобы он был со мной одного роста и чтобы напротив его глаз были мои.
Мне нужно улыбнуться и показать, что я не отступаю, решив что-то. Мне нужно дать понять, что этот вопрос не обсуждается, и его мнением никто, по факту, не интересуется.
Я хочу, чтобы он был моим пиар-менеджером, потому что он нравился моему отцу. И хоть как-то мне хочется узнать, как именно этот гребаный старик скончался.
Можно было бы с ним подружиться, но кому нахуй сдалась эта дружба? Я же с ним тогда пересплю, а оно нам тоже не нужно.

— А это не предложение, — хмыкаю, внимательно рассматривая его черты лица. Чего он ждал? Что та пятнадцатилетняя девочка, которая боялась этого грязного общества, снова будет стоять перед ним? Я вас умоляю, грязное общество и есть я.
Ладно, признаюсь, буду почище многих, каждый раз предохраняюсь и поступаю паскудно крайне иногда. К ангелам меня приравнять нельзя, но и до сатаны мне идти придется очень и очень долго, — поэтому хватит спорить.
От него веет погибелью и суицидом — я уверена, что не одна девчонка вскрыла вены в своей ванной, услышав очередное "малышка, нет". Такие не просят прощений и не размениваются на извинения. Им подавай все и сразу, желательно немного обсыпав белым порошком для получения большего кайфа. Они глухо смеются и заставляют привязаться к себе.
Я не привяжусь, я не одна из них (позже, услышу сама это гребаное "малышка, нет").
Пока не одна из них.

— Слушай, мы оба знаем, — я говорю специально спокойно и нарочито тихо, чтобы он не выправлялся и снова не натягивал это ебучее высокомерие, — что мой отец принес тебе достаточно денег, — самая настоящая истина, которую отрицать ну никак было нельзя. Кто не был в курсе этого? Ха, только совсем не заинтересованный в кинематографе человек, — я принесу столько же.
Дохуя громко, но в отличие от старика у меня было что-то еще, чего неведомо было ему, — умение останавливаться и останавливать других. Как минимум, от передоза я точно не сдохну, чем не огромный плюс?
Ну же, гребаный Даллас, хватит ломаться как малолетняя девка, я не буду тебя ебать.
(Ты меня, конечно, можешь попробовать.
Хотя, может, мне удастся убедить тебя дать.)

Она могла бы стать чьим-то наваждением, может, даже моим. Собранная из сотни масок, Сэм могла бы отлично исполнять роль наивной и невинной дурочки днем, а ближе к вечеру перевоплощаться в самую отборную суку. Повторяя свою игру изо дня в день, она бы вряд ли наскучила, а если бы такое и случилось, то, несомненно, примерила бы на себя новый образ. Она бы идеально вписалась в спутницы любимца приключений или же любого извращенца, коим, к примеру, являлся я, но скорее всего совсем не смогла бы сжиться с экраном. Она бы в легкую заинтересовала любого продюсера: ей достаточно было похлопать своими длинными ресничками, назвать свою фамилию и выбрать одну из улыбок – хищную или подобрее, неважно, ту, что будет милее тому знатоку, который бы разглядел в ней не только тело, но и большой куш. Они бы сорвали его вместе, а я бы потом долго думал и топился в размышлениях на тему «почему». Почему мне не удалось пойти у нее на поводу, или почему я так боялся связываться с той, которая сулила мне массу проблем. Почему я отрезал привычное «нет» и почему даже не попробовал сделать из нее то, чем она уже являлась задолго до меня. Но, вероятно, я бы нашел ответ. В глазах напротив, таких уверенных и гордых, топилась какая-то хуевая и вечная вера во что-то незыблемое и буквально неуловимое. Сэм, верующая некогда в свои идеалы и так удачно пересмотревшая их, на самом деле совсем не была готова к тому, что ее ожидало. Она знала эту жизнь лучше меня и, несмотря на неожиданное прозрение, вовсе не была похожа на ту, которая бы справилась. Удачно, я имею в виду. Ее надменно поднятую головку было так просто склонить перед собой, а колени поставить на пол, заставив самые глупые и самоуверенные глаза смотреть на тебя снизу вверх. И молить-молить-молить. Помолишься на меня, детка? И вряд ли бы она со мной согласилась, скажи ей это прямо сейчас: когда ее тонкие пальчики цепко впиваются в ворот моей рубашки, а взгляд тиранит, будто ему это действительно дозволено.
Отвали, – вежливо бы попросил я, не будь все так интересно, как было. Я мог многое простить ее сумасбродному папаше и уже подсознательно прощал и ей то, что никогда бы не позволил другому. Это было так волнительно – наблюдать за жалкой дурочкой, от которой разило отчаянием и, одновременно с тем, гордыней. Что ж, погрешим немножко, и пусть я позволю ей на пару минут подумать, что хозяйка положения она. Ни-ху-я, Сэм, ты все равно окунешься в свое драму, развоешься и будешь ползать за мной, наивно полагая, что это я буду целовать твои следы.
Позволяя удерживать грубую ткань своей рубашки в цепких лапках, я упорно всматривался в ее глаза и внимательно слушал ее дерзкие речи. Казалось, я и не моргал вовсе, боясь пропустить что-то важное для себя. Мелькающие тени на ее лице, от правды до лжи – да, Сэм, ты отлично играла, но не для меня. И, как бы она не пыталась сравнять нас, у нее не получалось: я по-прежнему взирал на нее сверху, слегка наклонив голову в ее сторону, и ухмылялся той самой улыбкой, которая значила одно и короткое «нет». – Попробуй попросить по-хорошему. Папочка не научил тебя волшебному слову? Действительно печально, что один богатый, но талантливый кретин так и не смог вдолбить своим деткам одну простую истину: когда у тебя нет нихуя, засунь свой ебливый характер в жопу. У Сэм было все, но оно осталось в прошлой жизни и, возможно, поджидало ее в будущей. Сколько бы интереса она не вызывала, как бы не влекла ее дерзкая натура, ее просто могли и слали на хуй. Сходишь на мой?
Ее голос стал тише, а сладкие приказные нотки вдруг куда-то исправились. Лишь уверенность в себе и в том, что она сможет, все еще сопутствовала ее речам. И, полагаю, я ей верил, вот только никак не хотел этого признавать. С Сэм хотелось спорить, с ней хотелось бороться, разбивать ее надежды. И пусть наше знакомство только началось, но неимоверное желание противостоять ее дурному тону колебалось во мне, раздражая нервы. Она заряжала своей будто бы величественной натурой и высокомерием; она была слишком похожа на меня, а поэтому принятие ее спесивой персоны казалось мне невозможным. Бабки – единственное, что могло оказать на меня давление, и она это прекрасно понимала. Именно по этой причине она и затронула эту тему, какая умная девочка.
Моя рука дрогнула, решительно взлетая вверх. Я все еще был в миллиметре от ее носа, а ее пальцы по-прежнему удерживали меня рядом. В этот момент я еще не знал, что она успешно прикует меня к себе вот этой сраной хваткой, даже не прикладывая усилий. И я бы никогда не поверил в подобное, ведь сам слишком высоко задрал голову, а опускать ее не собирался. Что-то вроде гордости и сотни предубеждений, прямо как в ебаном романе Джейн Остин, – именно это ожидало нас вдобавок с кучей элитного дерьма. Однако сейчас, когда моя рука тяжелым весом ложилась под ее волосы, а пальцы ласково сжимали тонкую шею сзади, это казалось смешным. Нет, мы точно разойдемся, и я покончу с этим через пару минут. Может через пять. Окей, десять, дам ей фору. – Где твои манеры, детка? Ах да, забылся, ты же Берберри, – растягивая ее фамилию, начал я, – и ты срешь золотом? Резко отстраняясь и заставляя ее последовать за собой, я одним грубым движением смахнул ее руки с себя. Возмущение, вдруг показавшееся на ее умилительно личике, лишь раззадоривало и, вместо того, чтобы развернуться и даже не сказать ей громкое «прощай», я заинтересованно впился в нее взглядом, сложив руки у себя на груди. Пожалуй, сегодня выдался не самый скучный денек, и почему-то расставаться с Сэм так быстро, как я себя в том убеждал, не хотелось. Наверное, я был слишком азартен для этого, иначе как объяснить свое безрассудство.
– Итак, ты говоришь, что хороша, – шаг в сторону от нее, а голова чуть склоняется вбок, лукаво рассматривая ее миниатюрную фигурку. – У тебя есть фамилия, – громкий факт и снова шаг, огибающий Сэм, – смазливая моська. Остановившись сзади, задумчиво разглядывая ее и потирая подбородок, я выдал слишком очевидное: – И чудесный золотой зад. Признаю, покорила.
Я был бы не я, если бы просто принял ее «убедительные» аргументы и сдался. Я был бы не я, если бы не отметил ее плюсы вслух. Я, сука, я был бы не я, если бы в моем голосе не прозвучало столько насмешки. Даже Диллан не пытался с этим бороться, просто не зацикливаясь и уважая единственное, что время от времени просыпалось во мне: объективность. Собственно, широкая душа с безграничным «можно» и трезвая оценка (ладно, не всегда) – это все, чем я мог действительно гордиться. А вот проблемка в виде рамок, которые я не терпел, присутствовала и бесила меня как ничто другое. Сэм же, уверен, очертит границы и не захочет податься всем прелестям того мира, к которому так стремится. Рано или поздно, так или иначе (да, я очень круто драматизирую), с ней все равно случится ее собственная трагедия, и именно мне придется с ней разбираться. Ее отец может и казался легким на подъем, но у него были свои тараканы, о которых она, может, даже и не догадывалась. С ними приходилось расправляться, самого Дилана надо было ставить на ноги, что крайне смешно, учитывая его лицо на публике. Воспринимай как метафору, солнышко, но и тебя придется поднимать со дна и приводить в чувства. Вот только если твой папаша реально открыл мне мир, то с тобой можно и проебаться.
– Хочешь услышать то, за чем пришла сюда? Я снова приближался к ней, медленно, но уверенно уменьшая пропасть между нами, которую сам удачно создал. – Хочешь, чтобы твоя жизнь оказалась в моих руках? И нихуя тебе не страшно, да? Ее глаза закатываются, я вижу, а мои все также смотрят нее, почему-то не желая отрываться. Я подошел к ней ближе, чем это было необходимо, слишком по-свойски сжал ее плечо и слишком довольно втянул ее духи. Слишком этого слишком и никакой дистанции, это я зря, но пойму чуть позже. – Нет, – нежно протягиваю я ей в ухо, буквально прислоняясь губами к ее волосам. – Ты недостаточно молилась, – чуть тише, – и неразборчиво говорила «пожалуйста». Так.. что, – заботливо заправляя выбившийся локон из ее волос, – попробуешь по-другому?
Мы стояли в этом переулке как чертовы массовики-затейники друг для друга. Лучшего места для знакомства и не найти, и ее образ, наряд, да и сама она никак не вписывалась в эти серые углы. Это было грязно, как и наш разговор, однако достаточно ярко, чтобы запомнить надолго. Пережевывая и повторяя все слова, упокоенные в этих стенах, вспоминая движения и бешеный интерес, возникший у каждого из нас, - я долго проигрывал этот момент в своих приходах позже. И особенно четко я видел нас, когда задумывался над своим извечным «заебала».

От таких мразей я раньше скрывалась через черную дверь: они преследовали меня, приятно вжимая в стену, пока я податливо подставляла шею для дальнейших их поцелуев. Я давно не была чистой девочкой, что меня знали, и иногда даже радовалась этому, аплодируя самой себе, но порой до сих пор запираюсь в собственной ванне, пытаясь отодрать с себя грязный слой кожи (грязный, конечно, в моей голове).
Человек напротив — Даллас Брэдшоу — это скорейшая смерть. Как «золотой укол» или выстрел из револьвера в висок – ты даже не успеваешь испугаться, прежде чем отбросить коньки. Я знала это, стоило мне увидеть его на фотографии в интернете, я знала это, когда его лицо взирало безразлично с плазменного экрана. Я даже знала об этом сейчас, пока мои каблуки отстукивали собственный ритм, и он лениво продолжал докуривать сигарету. Меня ждала эта смерть, и без страха или сомнений я шла ей навстречу.
Если и умирать, то делать это красиво.
И с красивыми людьми, черт побери.

Его хватка, взгляд, его поведение — опаснее любого цепного пса — он чувствует мой липкий страх, окутавший тело. Он может даже его коснуться и брезгливо сморщиться, рассмеявшись в лицо. Мне нужно сохранять самообладание (я его почти потеряла) и перестать так тушеваться (это, кажется, невозможно), и ни одно из его движений я не могу просчитать.
Он не поступает ни так, как я бы могла подумать, ни так, как могла бы от него ожидать, и в итоге я чувствую, будто иду по минному полю, и с минуты на минуту он может меня подорвать.
Мне неизвестно, насколько правильно или же неверно я тогда поступала, но, как бы смешно ни звучало, жалеть не приходится. Даллас — один нескончаемый поток проблем, возбуждающий и будоражащий до самого последнего вздоха, может, поэтому я не разочаровываюсь даже сейчас? Сейчас. Нам надо вернуться в то, что было тогда.
Тогда я слежу за каждым его движением и каждым словом, что он произносит, выискиваю следы отца в его поведении, в его фразочках, манере двигаться и говорить. Он предстает для меня персональным дьяволом, богом, армагеддоном, дай только возможность — я буду молить.
Это дерьмовейший тип мужчин, я редко на них попадаю (такие всегда доводят до оргазмов чаще и больше других), потому что они заставляют видеть только себя. Исключительно себя и свои глаза, в которых беснуются монстры хлеще, чем черти. Они чувствуют всю фальшь и все лицемерие, которое ты надеваешь на себя вместе с духами, серьгами от cartier или чего покруче и платьями от chanel, а потом, наматывая на свои пальцы твои же локоны, заставляют все это снимать.
(Я беру курс на Даллас, Брэдшоу. Ты готов меня там раздевать?)

— Папочка не знал таких слов, — я приближаюсь к нему все ближе. Не отпускаю, не даю оторваться от себя. Я сделаю все, Даллас, можешь мне верить, ты будешь от меня (ради меня) кричать, — некому было учить, — и невинно дутые губки, пожимаю плечами, отвожу глаза. Мы не доиграли, не доиграем, идем до конца. Не стоит особых усилий прочитать на его лице "нет", как хорошо, что я умею мастерски превращать его в "да".
Я услышу от тебя это "да", даже если ты планируешь всегда смотреть с высока. Я услышу от тебя это "да", даже если ты сейчас бросишь меня в этом сраном и непонятном темном переулке, скрывшись за углом. Я услышу его, мой дорогой экс-дружок любимого папочки, и ты будешь говорить мне это "да" каждый раз, когда я буду просить. И, может, в ответ я буду тебе его нежно говорить вслед. У нас будет долгая и крайне увлекательная история, уже знаю, чувствую, вижу.
Мы в глубокой пизде засели с тобой, но почему бы и нет?

Ты и понятия не имеешь (о, я в курсе, что ты думаешь, будто бы тебе известно все обо мне), кто я или откуда, какая и что буду делать. Так кажется только на первый взгляд, но я умею подчиняться и подчинять.
Блять.
Рука на моей шее напоминает о пальцах на подбородке. Она дает слишком много пищи для размышлений: я представляю (гребаная слишком богатая для девчонки фантазия), как так же схватившись за шею меня вдавливают в постель, как ловкими грубыми пальцами рвут на ногах чулки, как заставляют выгибаться, прогибаться и тихо стонать. Может, к черту работу и весь этот пиар? Я могу просто с ним спать.
(Даллас, Саманта и "просто" — этому не бывать).
Но мне не хочется, чтобы он меня отпускал — я в ебучем капкане, пусть мне и дико желается проехаться пару раз по самодовольному фейсу и оставить напоминание  себе — борозду из шрамов на его теле — и каждый бы раз, смотря на свое не менее самодовольное отражение в зеркале, он бы вспоминал меня. Исключительно одну меня.
Спрашивается: какого неизвестного черта мне так сильно хочется остаться в его глазах?
— Пф, — фыркаю, дергаюсь из его рук для вида и для протеста, нельзя же давать понять, что меня это берет, — какие манеры с тобой? — и разве это не чистая правда? Мы не в гребаном высшем обществе, чтобы я пила с оттопыренным мизинцем чай или лизала задницы тем, кто мог бы после удачно подкинуть меня наверх.
Здесь только я, он и сигареты, что скоро закончатся и у него, и у меня.
Никаких лишних лиц или лишних людей, кроме, опять-таки, нас же самих.

Он тянется вверх, и я следом за ним, но после мои руки оказываются сброшены вниз. Я запомню это, как и все остальное, и ему обязательно придется хорошенько мне заплатить. — Не надейся, дерьмо за мной подчищать не придется, — говорю так, как есть.
Можно сказать, что мне повезло, если, конечно, суровое воситание в пансионе можно считать за везение. Но я выросла самостоятельной девочкой, а, как оказалось, он уже от этого совсем отвык, — справлюсь как-нибудь и сама.

Почему-то напряжение между нами не спадает, как бывает оно обычно, я все еще чувствую его, как натянутую тетиву лука, готовую выстрелить в любой момент и снести нам обоим головы. Обычно мне достаточно пару улыбок, игривых взглядов или же серьезного лица на протяжении всего разговора, я либо бросаюсь какими-то личными фактами (о Брэдшоу хрен что найдешь в интернете), либо крутыми актуальными темами, и человек в восторге бежит выполнять все, что я попрошу.
Даллас не двинулся с ебучего места, не считая, конечно, того, что уже мысленно выставил баллы моему телу, и я потихоньку злюсь. И боюсь.
Сука, я снова его боюсь.
Не знаю, что такого особенного в нем может быть (могу лишь догадываться, бросая смелые взгляды глаза в глаза), но отец вцепился в него своими когтями и отказывался отпускать до своего конца. И теперь мне нужно все выяснить и понять, а еще, может быть, я, наконец-то, перестану скучать.
Своего гребаного старика я все же любила, пусть он этого совсем и не заслужил. У меня все плохо со взаимными чувствами, видимо, нравятся одни мудаки.

Каждое его движение — каждый шаг — каждый взгляд на мою фигуру — каждое сказанное вслух слово — и я пытаюсь понять, кто он, какой он и что из себя вообще представляет. Даллас напоминает хищного зверя, оценивающего свою добычу. Я — как загнанная дичь в угол, но только своими же ножками, приведшая себя туда. Я стою в правом, Брэдшоу, может, подойдешь ближе? Или же не рискнешь?
Но мне зря приходится в нем сомневаться, он оценивает меня где-то на восемь из десяти (мне свято хочется верить, что я не буду стоять ниже) и, слыша комментарий о собственной заднице, начинаю смеяться.
— Я бы сказала, что тебе он не светит, но думаю, ты и сам понимаешь, — это удивительно забавная игра на двоих (или же на четверых, если считать наши раздутые эго), в которой мы отчаянно стараемся заткнуть друг друга. Наверное, с отцом он делал так же, хотя старик, скорее всего, начинал его штрафовать.
Идея, кстати, хорошая. Ее будет нужно запомнить.
(Но позже, скорее, он начнет использовать ее для меня)

И все, что происходит следом, медленно подводит к концу. Я ведусь на каждую его провокацию, двигаюсь вслед за каждым его перемещением, сохранять лицо безразличия и равнодушия — это сущий нынешний ад, но я свято верю в существование данного места: чудовище оттуда стоит прямо напротив меня.
Закатываю глаза на его слова, строю мину возмущения и смеха, но судорожно пытаюсь успокоить бешено стучащее сердце от приближающихся слишком для этого губ: я будто бы бежала пятикилометровый марафон от дикого зверя, и его клыки на финишной прямой вцепились мне в тело. Это была лишь рука на моем плече, но я запомню навсегда его мертвую хватку.
(Останься после него кровоподтеки или засосы — я бы даже не стала ругаться. Может, предложила бы нам повторить. Еще раз повторить)

— Ты даже не можешь представить, как я молюсь, — держать его за шкирку скоро войдет в привычку, богом клянусь, впрочем, разве не им же? — поэтому для начала попроси, — мне уже даже не так страшно, скорее до безумного интересного. Хочется оказаться прижатой к этой стене и чувствовать самодовольство не напротив, а прямо в себе, — Даллас Брэдшоу, — охуенное сочетание букв: произносишь и чувствуешь терпкость, горечь и секс прямо во рту, — не старайся перевыебать меня, — ухмылка украшает мое лицо, пока я глазами перебираю каждый волос на его голове (цвета пшеницы— одни из теплейших на этой земле) — в этом я всяко смогу тебя отодрать.
Я отпускаю, медленно отхожу назад, поворачиваясь к нему своим задом. Кажется, он назвал его золотым, что же, пусть тогда наслаждается этим видом, — предлагаю нам выпить. За то, что я нашла способ сделать это.., — прижимая палец к губам, делаю вид, будто пытаюсь вспомнить, — иначе. А тебе понравилось, будем считать так.
Сколько можно тебя уговаривать, Даллас. Я хочу это "да", и ты, я же чувствую, хочешь его тоже.
Правда, может, ты больше хотел бы меня, но тогда самой просто способ все то же несчастное "да".
И вдруг резко возвращаюсь обратно, хватая его за рукав, — мы идем с тобой, — и тебе никуда от меня не сбежать.
Мне надоели эти темные стены, пусть я уже и дала тебе буквально на каждой из них, поэтому стоит перебраться куда подальше, где будет меньше чужих.

Чертова провокация казалась единственным связующим звеном между нами. Она топила, возбуждала и не позволяла ни одному из нас отступать. Как сейчас, так и потом – действия и слова Сэм влекли за собой мой незамедлительный ответ, который, в свою очередь, являлся вызовом для самой Берберри. Мы не отступали и упорно бросали друг другу кости, убеждаясь в том, что ‘не слабо’. Нет, мне не слабо и почему-то резко стало нужно. Мой интерес к Сэм вознесся к небесам с той самой секунды, когда она намекнула, что ее наичудейснейший золотой зад не для меня. Это было не просто вызовом, а самым настоящим приглашением познакомиться с тем, что якобы никогда не принадлежало бы мне. Одной фразой, одним словом и одним чертовым взглядом она прибила меня к себе надолго, и чем больше она строила из себя строптивую, тем сильнее мне хотелось быть ее верным попутчиком. А затем: растоптать, уничтожить и снова воскресить. И в бредовом приходе уверенно шептать: не слабо.
Я всегда был восприимчив на подобную херь и не припомню того случая, когда бы сдавался. Будучи крайне упертым существом, я стремился стать победителем, вот только в случае с Берберри совсем не учел один значительный и вовсе не незаметный факт – лидерство в ее крови. Она была такой же вредной, стремящийся к своим целям, порой циничной и умилительно восприимчивой особой. Она вбивала каблук в асфальт, крича, что хочет и пусть немедленно, или же вставала на колени, молясь где-то в углу и заставляя своего бога поверить ее слезам. Все способы хороши – это про Сэм, как бы она не старалась убедить окружающих в том, что ее нос уже высоко задран. Гордость не была ее коньком, хоть она и пыталась, но вот изумительная вера в себя действительно поражала. Возможно именно она стала для меня вторым поводом для восхищения, а первым же тот самый, как мною было замечено, золотой зад. В другой раз мне бы обязательно захотелось ей показать насколько он на самом деле для меня и как он гостеприимен, но глупую игру, старт которой был объявлен в неприметных серых стенах, резко обрывать казалось мне немыслимым. Растянем удовольствие, Сэм?
Она, словно читая мои мысли, успешно следовала негласным правилам нашего соглашения, которое еще не было подписано с обеих сторон, но обещало быть. Она влекла за собой: своей дерзостью и податливостью, установленными границами и призывом их рушить, отчаянной смелостью и непоколебимостью. Она словно вибрировала и раздавала импульс, почти незаметно вздрагивая под моими руками. Она говорила: не отпускай. Она шептала: вали к черту. И она молила: возьми. Она отталкивала, она рушила, она воздвигала, она создавала. И все это в один миг, который пронесся меньше, чем за секунду. Вот она, сглатывая, внимательно внимает мне, а вот ее пальцы снова сжимают мою рубашку, а ядовитый, но такой растерянный взгляд впивается в меня. Она изо-всех сил показывала, чего стоит, и буквально кричала о том, что в этот раз победа ее. Она вырывала ее из меня, настойчиво дергая меня на себя, а я лишь наблюдал, все еще не желая сказать очевидное «да».
Мне стоило запомнить этот момент, ведь позже он повторялся снова и снова. Мы словно гуляли по одному и тому же блядскому кругу, не желая сходить с, казалось бы, верного пути. Она внедрялась в меня, мешая мою кровь со своим ядом, а я нехотя пускал, неодобрительно покачивая головой. Она так быстро заполнила меня, а я отлично справился с ролью то ли созерцателя, то ли безвольного комментатора. И дело было не в том, что я плохо говорил «нет», я просто не хотел говорить это сраное «нет». Отрицание было бесполезным, как сейчас, так и после, и Берберри удачно заполонила все собой. Я отталкивал ее, чтобы притянуть вновь, а она делала то же самое. Пожалуй, мы друг друга стоили, и, уж очевидно, между нами было полное взаимопонимание.
От таких надо бежать, – однажды скажет мне она, когда я в очередной раз отставлю трещину на ее избитом маленьком сердечке, а я без какого-либо сочувствуя хмыкну, ответив, что она знала, с кем связывается. Она знала, насколько я был безразличен ко многому, что меня окружало, и явно догадывалась, что я не умею ценить. Или же забыл, как это? Но единственное, что ей не удастся понять так скоро, так это то, что я уже давно пытался научиться всему заново. И эти попытки казались мне смешными. Мне было сложно преодолевать себя раз за разом, когда Сэм нуждалась во мне, и было проще отвесить ей легкий подзатыльник, нежели сказать что-то ободряющее. Я мог неожиданно прижать ее к себе, угрюмо бурча себе под нос, что она херова идиотка и вместо мозгов у нее хуйня, но это было единственное, на что я был способен. Остальное же, как я думал, было проявлением слабости, а эта ее настойчивость, с которой она бесконечно долбилась ко мне с самого знакомства, вызывала тонну паники позже, как и интереса сначала. И в этом было что-то разрушающее, вот только ломаться до конца я не собирался, как, надеюсь, и Сэм.
Она так миленько билась рядом со мной, словно канарейка, мечтающая выбраться из своей клетки, выплевывала мне в лицо свои прекрасные выебоны, которые вызывали лишь смех. Отодрать меня, говоришь? – Я буду ждать и верить. А позже сам пожалею о том, что дождался, ибо мой поиск спасения от младшей Берберри не увенчается успехом.
Бурное начало наших странных отношений вызывало во мне не только любопытство, но и постоянное желание получить больше. Словно дозу самой отборной наркоты, мне хотелось упиться Сэм все больше и больше. Начиная с малого, мы должны были прийти к большему, но даже это самое малое уже было заполнено до краев; даже сейчас наше знакомство было перенасыщено блядскими действиями и острыми, будоражащими фантазию и возбуждающими восприятие словами. Поэтому позже мне будет всегда мало. Мне казалось, еще немного и она-таки прижмет меня к этой стене, будто не весит ровно в половину, встряхнет как следует, как это делал с ней папаша, и сбивчиво, рывками хватая воздух, еще раз скажет, чего хочет и как это будет. А затем мы вновь поменяемся местами, вот только далеко не нежно вдавленной в неровные серые кирпичики окажется она. Или же по-другому? Столько разнообразных вариантов, и один действительно однажды станет верным: когда она недовольно толкнет меня к стене своей гримерки, воображая из себя то ли хуй знает какую царицу, а я потяну ее за собой, чувствуя, как резко сталкиваются бедра и как вдруг она перестает дышать. Спустя секунду же другое: шумное и учащенное дыхание, опаливающее мне шею, потому что она никак не дотягивает до меня даже в этом смысле, толчок под ребра этим маленьким, но смелым кулачком, и тихий, срывающийся на стон из-за моих рук, голос. Но все это позже, а пока:
Мы будем ходить по лезвию, и первый шаг сделает она. Вот прямо сейчас, когда ее рука коснется моей, а колкая и самоуверенная улыбка смягчится. Когда она небрежно схватит рукав моей рубашки, обещая в один прекрасный день все-таки разорвать ее нахрен (уж слишком сильно ей нравится цепляться), а позже неожиданно мягко обхватит меня под руку. Она даже меня разочарует, ведь я ожидал абсолютно иного, а может даже верил и надеялся. Спесивый характер и ебанутая дурь давали надежду на другое, однако Берберри решила иначе. И, возможно, она нашла правильный подход, двигаясь по своему собственному плану. По пунктам: 1. заявить; 2. привести аргументы (сомнительные и не очень); 3. оспорить (вызвать интерес); 4. взять. Иллюзия вольного решения – так бы я назвал это, хотя, по сути, не будь мне нужно, я бы ни за что не пошел у нее на поводу. Но вот все же иду, будто лучший друг и почти в ногу, снисходительно улыбаясь и замедляя шаг, потому что ее шумные каблучки не поспевали за мной. И все еще (домолилась) поддерживаю ее, позволяя ей держать(ся) за мою руку.
А она такая и вовсе не колючая, но совсем не милая (пока что). До ужаса игривая, но ставит между нами стену; что можно, что нельзя, и сколько бы она не бросала мне двусмысленные взгляды, я вижу одно жирное «нет». Это и есть твоя схема, детка? Я проникаюсь уважением, но никак не поклонюсь, и сколько бы ты не набивала себе цену, я не приму ее. Мне импонирует другое, и пусть твоя фамилия Берберри, пусть твой зад действительно опылен золотом, и пусть от тебя исходят охренительные волны, обездвиживающие любых ‘богов’, я буду настолько небрежен с тобой, что недоуменная мина не сойдет с твоего прекрасного личика еще долго.
Целую, не обнимаю.